Я избегала своего отражения в окне вагона и встала сбоку, пропуская попрошаек. На следующей станции вошла рыжая женщина с красивыми губами. Она держала ребенка в слинге, а тот смотрел на нее, задрав круглую голову-пуговку. Я терпеть не могла детей. Я хотела ребенка, но была уверена, что моя матка враждебна любой жизни, как загрязненная кислотная пустыня. Рыжая женщина ела рожок зеленого мороженого и иногда совала его в лицо ребенку, будто размазывала по нему гуашь огромной кистью. Малыш лизал мороженое, махая пухлыми ручками и ножками. Будет ли такой у меня, думала я. Смогу ли я позаботиться о ком-то, кроме себя, или навсегда останусь такой же одинокой и зацикленной на себе? Неужели так? Неужели это и есть жизнь? Неужели этот бред никогда не кончится?

9 Habseligkeiten

9

Habseligkeiten

Чтобы как-то развлечься на долгих пробежках, Олли, Эван и я стали по очереди учить друг друга забавным немецким словам. Однажды жарким днем в Темпельхофер-Фельд Эван рассказал нам о слове Habseligkeiten, которое определил как «самое ценное, что есть из вещей у человека». Каждые пять километров или около того он проверял, хорошо ли мы запомнили, и просил произнести слово по буквам, а потом придумать пример употребления.

Вернувшись после пробежки в квартиру Э.Г., я заглянула в словарь. Эван был прав, Habseligkeiten в самом деле означает «самое ценное из вещей», но если немного знать немецкий, вам откроется более глубокий смысл. Hab происходит от глагола «иметь», а selig означает «благословленный» и связано со словом «душа», Seele. Вместе все они складываются в новое значение, которое можно передать так: «самые дорогие для души вещи», то есть «то немногое, что остается у беженцев и бездомных», то есть «самое нужное, что вы схватите с собой в случае катастрофы».

Так вот и я, еду на метро к Габриэлю со всеми своими Habseligkeiten в икеевской сумке, которая оттягивает плечо. Где-то внутри меня замурчал старый добрый оптимизм. Все сначала. Новый прилив, начало новой главы жизни.

Габриэль открыл калитку через домофон. Его двор был куда больше моего, полон колясок и детских трехколесных велосипедов. Он также жил во внутреннем доме, но на шестом этаже. Я взобралась по лестнице, как груженый мул, и попыталась изменить выражение лица так, чтобы спрятать маску ужаса, которую носила с самого раннего утра. Но получилось только отчасти, потому что когда Габриэль открыл дверь, то тут же заключил меня в объятия. Он сильно загорел на солнце, и его ясные глаза стали даже более голубыми на этом контрасте. На голове был ворох выгоревших кудрей. Он посмотрел на меня и улыбнулся, как херувимчик.

В квартире было едва ли чище, чем во время вечеринки, но в этот раз валявшаяся обувь, крошки и следы кофейных кружек казались мне куда приятнее. Моя спальня была слева от кухни и ближе всех к выходу. Довольно чистая, с высоким ребристым голубым потолком. Окна выходили на огромный клен, сквозь крону которого пробивалось солнце, и на голых стенах появлялись танцующие тени листвы. Габриэль заправил для меня кровать, освободил один из шкафов соседа, чтобы я могла сложить туда свои вещи, и поставил три нарцисса в стакан у кровати. Эти маленькие жесты невероятно трогали. Я вновь ощутила себя девочкой, которая наконец оказалась дома после ненавистной школьной поездки. Возвращение было сродни обретенному раю. Мама забирала меня у школьного автобуса и кормила сэндвичами с салями и шоколадным тортом. У Габриэля я вспомнила то чувство, когда вновь попадаешь в атмосферу любви после дней анонимности и равнодушия. Я заплакала.

– Прости, все не так уж плохо, – сказала я, вытирая лицо полными микробов из метро руками. – Мне не страшно или еще что. Просто очень устала, прости.

Я сидела на кухне, пока он готовил кофе, мы болтали о событиях прошлой ночи. Как и всех остальных, кому я рассказала о случившемся, Габриэля заботил прежде всего мотив.

– Я обсудил с Ниной, – сказал он. – Она думает, это может быть связано с джентрификацией или чем-то таким. Может быть, нападавший ненавидит иностранцев или состоит в экстремальной антиджентрификационной нойкёльнской группировке?

– Может быть, – ответила я, хотя сосед снизу выглядел таким неотесанным, что вряд ли думал о высоких политических идеях. И меня расстроило предположение, будто он мог понять, что я иностранка. Я нечеловеческие силы вложила в то, чтобы меня воспринимали как немку. Никогда не общалась по-английски на людях, носила немецкие майки на пробежку и нарочито демонстрировала немецкие названия читаемых книг. В тот момент я читала «Der kleine Hobbit», чтоб его.

– Ну в любом случае это странная и потрясающая история. Ты должна о ней написать, – сказал Габриэль.

– Может, и напишу. И если она станет бестселлером, я разобью ею соседское окно.

Он улыбнулся и спросил, буду ли ужинать с ним и Ниной. Я почти согласилась, но тут вспомнила о свидании с Милошем.

Мы должны были встретиться через несколько часов.

– Уже слишком поздно отменять, – сказала я.

* * *

Оглядываясь назад, я спрашиваю себя, почему не уехала из Берлина в тот же день. Как и сказал мой брат, этот город дал мне маловато поводов остаться. Меня сталкерили, мне разбили окно, в мою квартиру вломились, у меня не было работы, из-за которой нельзя было уехать. Хотя мой уровень немецкого все повышался, у меня не было друзей, с которыми на нем можно поговорить. Меня манило предложение брата вернуться в Лондон. Мне нравилось жить в Фулеме, я знала в этом районе кондитерскую, куда могу устроиться, а если захочется учить немецкий дальше, можно ходить на занятия в Гёте-институт.

Но с другой стороны, сталкерство, разбитое окно и взлом не заставили меня пасть духом. Было нечто освежающее в череде несчастий, которые происходили наконец со мной, а не из-за меня. В Лондоне я сама становилась причиной своих бед. Там все доставалось мне максимально просто. Я нашла работу в классной кофейне, где сразу же нашла компашку хороших друзей. Они приглашали меня на домашние вечеринки и воскресные барбекю. Я жила в квартире в замечательном доме в Квинс-парке, снимала ее с франкоканадкой Сесилией, которая работала реставратором мебели в «Сотбис». Я переехала, и через две недели мы взяли к себе Прингла. Сесилия любила меня и всюду брала с собой. Когда мое тело ныло от официантской работы, она делала мне массаж. Она научила меня носить очки с оранжевыми и розовыми стеклами круглый год, чтобы как-то скрасить серость Лондона. Каждое воскресенье мы готовили себе большие воздушные порции кофе по-ирландски на завтрак, а затем шли на старый рынок в Спиталфилдсе, откуда возвращались заваленные горами старых диванов и сломанных ламп в виде глобусов на реставрацию. Все в квартире принадлежало Сесилии. Интерьер был изысканным, а моя жизнь – просто замечательной. Но я, как всегда, все испортила: ошибалась, врала, пропадала, все по кругу. Я не общалась ни с кем из той своей жизни. Кто-то ненавидел меня и желал мне зла, а другие, как и моя бывшая соседка, волновались и хотели узнать, как дела. Я не отвечала им и чувствовала за это вину, но не такую, чтобы все-таки ответить. Но в Берлине это я была невинной жертвой, и ничто из всех несчастий не было на моей совести.

Собиралась на свидание к Милошу я очень уставшей: быстро приняла душ, помывшись Габриэлевым гелем «Акс. Леденящая свежесть». Его чрезмерно мужественный аромат напомнил о полицейских. Всего сутки назад я спешила на свидание к Хансу, а двенадцать часов назад злилась, что у меня закончился растворимый кофе. Все эти воспоминания будто были из какой-то другой, наивной жизни, которая навсегда закончилась.

Я взяла бело-зеленую фланелевую рубашку у Габриэля и надела ее с джинсовой юбкой, которую стащила у Э. Г. Она была мала и коротка, но мне нужен был новый наряд для новой главы моей жизни. Тушь и консилер под глаза, чтобы скрыть огромные темные круги. Вообще-то выглядела я здорово.

Шрамы на груди придавали мне необузданный вид, а лицо было розовато-румяным. Я красивее всего, именно когда болею, вымотана или с похмелья. С меня спадает напряжение, и лицо открывается совсем по-новому.

Я опаздывала, но велосипед остался у квартиры Э.Г., так что Габриэль одолжил мне свой. Мчась на север, я прорезала душный грязный воздух так быстро, что он казался почти что морским бризом, правда, из-за сильного аромата с фабрики печенья он был сладковатым, а не соленым. Я поняла, как сильно хочу есть, и вспомнила о еде, которую оставила портиться у себя в холодильнике.

Я немного опоздала, и мне не пришлось играть в то, как «ты притворяешься, что совсем не притворяешься, что не ждешь человека на свидание вслепую». Как и бросать беспечные не пристальные, но и не блуждающие взгляды. Он был на месте. И так красив, я с трудом верила, что он стоял и ждал меня.

– Дафна?

– Да, приятно познакомиться.

Мы обнялись.

– Ты уже была в Темпельхофер-Фельд?

– Да, – ответила я и показала заставку на своем телефоне.

– Krass! Это лучшее место Берлина. Ты не против, если мы посидим на траве? Я знаю, где там лучший вид.

Мы ехали на велосипедах бок о бок. Я смотрела на него в профиль и заметила веснушки, которых не было видно на фотографиях в «Мэтчтайм», и тонкий шрам от заячьей губы надо ртом. Он был секси.