Мы решили разбиться на пары, чтобы не так подозрительно выглядеть. Ларс с Торчком пошли в парк Хазенхайде за камнями, а мы с Кэт окольными путями дошли до квартиры Э.Г.
Я прерывисто дышала; чувствовала, что от меня пахнет чем-то кислым и слегка серным.
– Кэт, – шепнула я, когда мы переходили дорогу. Она подпрыгнула и прижала руки к груди.
– Блин, я же под кайфом, не пугай так!
– Прости!
– Что ты хотела сказать?
– Волнуюсь за парней.
– Почему?
– Потому что они будут кидать камни, и, если их поймают, откуда мы можем знать, что их не посадят?
Она закатила глаза.
– Конечно, не посадят. Однажды мне пришлось позвонить в полицию, когда я думала, что Ларс меня на хрен убьет, а они вообще ничего не сделали, сказали, ну съезжай от него. Так что полиции вообще насрать.
– Ларс тебя избивает?
– Да. То есть нечасто, но иногда прям чуть мозги не вышибает. – Она закатала рукав футболки.
– Это укус?
– Ага.
– О боже, Кэт, почему… – Я не успела закончить, к нам подходили парни.
– Итак… – прошептал Торчок недостаточно тихо, на мой взгляд. – Мы не сделали ничего плохого, пока не кинули камень, так что ждем нужного момента, чтобы тут никого не было. – Он открыл рюкзак, заваленный камнями и кусками цемента.
Я вставила ключ в замок двери во внутренний двор – легкие пол-оборота, она распахнулась. Все трое ринулись внутрь. Я нервничала, но не пыталась их остановить. Как будто у меня меж ладоней скользил спасательный трос, крепивший меня к нормальной жизни, и я ничего не могла с этим поделать.
– Ребят, – сказала я, когда они прошли вторую дверь во двор. – Ребя-а-а-а-ат, – зашипела я. – Стойте, я, кажется, кого-то слышала. – Мы застыли, прислушались, но ничего не услышали.
– Которая квартира? – зашептал Ларс, всматриваясь в окна. Полотенец, которыми сосед снизу обычно завешивал окна, не было, и свет у него не горел. Я указала.
– Вроде никого нет, – заметил Торчок.
– Кто первый? – спросил Ларс.
– Я буду! – шепнула Кэт и тут же швырнула камень в окно. Бросок вышел неудачным: она сильно промахнулась, камень с глухим стуком отскочил от стены прямо над землей.
– Дура! – выругался Ларс и прицелился. Он попал в центральное окно и пробил все три слоя. Звуки удара волнами разошлись в тишине двора: сначала резкий, как хлыст, звук соприкосновения, треск лопающегося стекла, и, наконец, – тонкий перезвон падающих осколков, словно вода бежит по гальке. Поразительно, однако, как быстро ночь поглотила этот шум. Когда мое окно разбили, звон был длиною в вечность. А тут он стих моментально. Может быть, именно поэтому соседи тогда не вышли проверить, что случилось: они просто не слышали.
– Дафна? – сказал Торчок.
– Тихо, – шикнула я.
У меня в руке осыпался верхний слой камня, грубые зернистые частицы на ощупь напоминали молотый кофе. Я не хотела выслушивать потом насмешки Ларса и с силой замахнулась в левое окно. Камень пробил стекло, и его осколки осыпались на пол квартиры. Сосед показался в окне, раздался крик ярости… или боли. На третьем этаже кто-то зажег свет – возможно, Гюнтер. В этом внезапном свете я осмотрела нашу компанию. Торчок и Ларс отвернулись во двор.
– Валим, живо! – крикнула Кэт.
Мы ринулись через двор, толкаясь и стукаясь, лишь бы выбраться скорее. Они бросились направо, к метро, а я побежала в парк Хазенхайде, затем в Темпельхофер-Фельд. Я дышала тяжело, на автомате, но не знаю, куда шел этот кислород. Точно не к сердцу, которое сжималось спазмами, и не к мозгу – он без остановки проматывал события вечера: глоток торчковского напитка, Кэт закатывает рукав, чтобы показать укус.
Я шла к дому Габриэля. Стоило войти во двор, как включился фонарь, такой же яркий и слепящий, как луч прожектора. Уже в комнате я залезла в кровать и включила ноутбук. В Лондон был рейс от «Райн Эйр» в 5:50 утра из Тегеля. И еще один вылет в семь утра на «Изиджет». Я не знала, поранила ли соседа, из-за меня ли он закричал или мы просто напугали его. Я хотела загуглить «легко ли убить человека, кинув камень?», но подумала, что лучше не надо. Посмотрела время на телефоне – было уже 2:30 ночи. Пришло сообщение от Кэт: «Ну и ночка! Ты добралась до дома?», – и еще сообщение с незнакомого номера, возможно Торчка: «Никому ни о чем не рассказывай!»
А что, если сосед умер? Тогда нас посадят. Я загуглила «уголовный срок за убийство в Германии»: «Приговор за
Но даже если бы меня выследили, то не дали пятнадцать лет. У меня не было наркотиков в крови, и я выпускница хорошего вуза. У меня был потенциал. Так что в самом худшем случае срок составил бы пять лет. И сказать начистоту, я бы лучше провела пару лет в тюрьме, под присмотром властей, чем общалась с Рихардом Граузамом или пряталась от соседа снизу. В тюрьме, по крайней мере, жизнь была бы более системной, и я бы улучшила навыки немецкого, говорила бы почти бегло. А потом я бы вышла на свободу и ценила все, к чему сейчас утратила вкус: хорошую еду, семью, личную свободу. А если бы в тюрьме и правда было ужаснее некуда, это стало бы отменным зернышком для мельницы историй. Я могла бы стать человеком.
11 Уборка
11
Уборка
Должна сознаться, что многое из того, что я сейчас понаписала, неправда. На самом деле все было не совсем так. Я не говорю, что все выдумала – очень даже не выдумала. Я только про последнюю главу. Не про всю. Я правда пошла к Кэт и познакомилась с ее драг-дилером Торчком. Мы правда вышли из дома и пошли собирать камни, чтобы свершить возмездие над соседом снизу. Но потом я сделала вид, что забыла ключи Э.Г., и, хотя другие застонали от разочарования, все мы втайне облегченно вздохнули. Мы вернулись в Темпельхофер-Фельд и смотрели на небо, а через час я вернулась в квартиру Габриэля и остаток вечера просидела в телефоне.
Не знаю, зачем мне понадобилось лгать. Полагаю, мне хотелось сделать что-то смелое и, как герою вестерна, взять справедливость в свои руки. Вот бы я действительно решилась и что-то предприняла, даже глупое и достойное сожаления. Возможно, это вырвало бы меня из ловушки самообмана, захватившего мою жизнь. Теперь-то я осознаю, что все месяцы, проведенные в Берлине, я спала и не хотела просыпаться. Была до ужаса зациклена на себе, думала только о себе с утра до вечера, но отказывалась правдиво посмотреть на свою жизнь и поступки. Я считала себя приличной на вид молодой девушкой, которая получает новый невероятный опыт, живет в Берлине полной жизнью. Я зациклилась на какой-то идее себя. И совершенно не имело значения, как я провожу время, ведь в итоге я могла придумать какую угодно историю из «с блеском потраченной юности». Самоотрицание такой степени – почти что жизненный навык. И никто бы не узнал, что я почти все дни сидела в одиночестве и думала о еде и о том, как ее избежать. Я и сама этого не понимала. Акт возмездия мог бы подтолкнуть меня к осознанию.
Следующим утром я попросила Каллума, парня из Глазго, с которым я провела неловкий вечер у танцовщика, помочь мне перевезти мои вещи из квартиры Э.Г., и мы договорились встретиться днем на Губерштрассе. Я достала телефон, зашла в «Фейсбук» и полистала паблики с субарендой. Единственное приличное место было в Нойкёльне, и владела им некая Касс Вольф. В объявлении значилось:
Я сдаю квартиру в аренду с 1 июля по 30 января. Общая площадь – 38 м², дизайнерский ремонт и мебель. Просторная ванная комната с ванной, но не постоянным отоплением. Полностью оборудованная кухня, есть холодильник, посуда, всем можно пользоваться. В первой половине дня на балконе с южной стороны можно наслаждаться солнцем. В квартире очень тихо, потому что дом расположен во дворах.
Я сдаю квартиру в аренду с 1 июля по 30 января. Общая площадь – 38 м², дизайнерский ремонт и мебель. Просторная ванная комната с ванной, но не постоянным отоплением. Полностью оборудованная кухня, есть холодильник, посуда, всем можно пользоваться. В первой половине дня на балконе с южной стороны можно наслаждаться солнцем. В квартире очень тихо, потому что дом расположен во дворах.
После жизни в «очаровательной» и «безопасной» квартире Э.Г. я уже не обращала внимания на этот бред про внутренний двор, но иметь балкон и ванну было бы неплохо, я сразу написала Касс Вольф. Она ответила почти сразу и предложила встретиться вечером. Я ушла в кухню поболтать с Габриэлем. Он только закончил готовить себе завтрак: маленькие сдобные рулетики, начиненные яйцами со шнитт-луком, томатами и листовым салатом. Берлинцы зовут их
– Знаю, знаю, но я не умею так же правильно питаться. Я как ребенок. Я люблю есть сладости и молочное.
– Ну, о себе надо заботиться. Это бывает сложно, но за тебя это никто не сделает. – Он произнес это со смешком, как будто мы шутим, но я знаю: он говорил серьезно.