2. Жизнь как искусство (эстетический стиль, театрализация). Роскошь или «показное или демонстративное потребление». Аристократия. Совершенно иной порядок мы находим в том, что определяется как искусство жизни, или жизнь как искусство. Искусство жизни есть истинно эстетическая проблема, высшее из искусств – то, которое придает жизни статус произведения искусства. Если в первом случае образцы поведения меняются столь часто, сколь это необходимо, чтобы субъект развивал свое искусство жить, то во втором, – образец неизменен и не может быть отменен, ибо образец и есть сама жизнь, получившая ту высшую форму, которую невозможно ни преобразовать, ни отменить, она дана как таковая и ей следуют как Закону самой жизни. Временная структура искусства жить может быть противопоставлена пространственным локализациям образца (как искусства жизни). Образец или канон вводит порядок запретов, ибо сам является принудительным и высшим правилом, т. е. Законом. Подражают тому, чему нельзя не подражать. Прямо-таки напрашивается различие между двумя этиками (экономиями) удовольствия, которое выстраивается по разделу между искусством жить и искусством жизни (жизнью как искусством). Причем этапы искусства жить и искусства жизни сменяют друг друга, никогда не смешиваясь, оставаясь всегда рядом, но никогда искусство жить не могло отменить высшую иллюзию: жизни как искусства. Как только доминирующие в обществе силы принуждения и внешнего контроля усиливаются, так тут же разрастается сфера театрализации жизни, в то время как ослабление этих механизмов внешнего принуждения к образцу сразу же ставит вопрос об искусстве жить. Не стоит это путать с эскапизмом, «уходом от жизни», это нечто совершенно иное. Скорее это уход в частную жизнь, противопоставление ее жизни общественной.

Обратим внимание на те многочисленные трудности, которые встали перед Ж. Лаканом в определении понятия желания. Я, со своей стороны, не хочу противопоставлять желание переживанию. Более того, я полагаю, что желание и переживание не противостоят друг другу, а скорее дополняют и даже являются составляющими единой матрицы аналитик существования. Для Лакана очевидно, что желание должно исполниться. Другой вопрос: как? Ведь само желание – это знак «нехватки». «Желание – это отношение бытия к нехватке. И нехватка эта как раз и есть нехватка бытия как такового. Это не просто нехватка того или иного, а нехватка бытия, посредством которого сущее существует»[203] . Пожалуй, здесь Лакан следует и духу, и букве психоанализа. Основная мысль его заключается в обратимости психобиологического феномена желания: исполняясь, оно обращается на самое себя. Желание не может быть исполнено, минуя то, что желается (в этом оно отличается от влечения, которое при своей чисто инстинктивной природе не имеет определенного объекта). Желание исполнятся не там, где есть желаемое, но там, где оно могло бы быть, если бы исполнение желания состоялось непосредственным образом. Вот откуда рождается вся лакановская стратегия введения в аналитику символического поля. Желаемый объект, перемещая желание в символическое поле, дает ему место, символизирует. Другими словами, обратимость заключается в первоначальной нехватке, которая постоянно компенсируется развертыванием дополнительных мест в символическом порядке (структурированном как язык). Если в данном случае мы говорим о переживании, то имеем в виду то, что желание исполняется через отказ от него. Переживание – это отказ и суд. В переживании завершается желание, и в качестве пережитого предстает отказ от его исполнения.

3. Жить-рисковать, «бытие-в-риске» (героический стиль). Криминальное сознание. Высшая цена жизни – это риск. Со-бытие-с-другим в риске. Риск характерен для определенного типа личностей, готовых нарушить любой запрет (это не экзистенциальная готовность к смерти, воспетая Хайдеггером в «Бытии и времени»), кроме тех, на которых основано само сообщество, к которому они принадлежат. Перейти черту, рисковать (даже жертвовать собою)… Ведь в том-то и смысл подобного бытия: не просто умереть достойно, а принять смерть в качестве необходимого (но не решающего) условия по отношению к ценностям круга, в котором смерть становится лишь относительной неудачей по сравнению с выигрышем воли в бытии-к-риску. Но риск имеет прямое отношение к потреблению и распределению времени внутри сообщества. Если времени больше нет, в том смысле, что нет будущего и прошлого, и даже нет ничего вне каждого отдельного момента времени, то темпоральная структура риска точечна, это совокупность мгновений, каждое из которых на границе бытия – «бытия-к-риску». Риск как повторяющаяся структура экзистенциального опыта личности. Рискующий, как и игрок, пытается возобновить его снова и снова. Необходимы большие затраты нервной энергии, и они компенсируются свободным временем, которого, как оказывается, может быть вполне достаточно, чтобы это восстановление проходило эффективно.

Возьмем, к примеру, формирование эстетических суждений вкуса в нынешнем элитном реформаторском классе. (Понимаю неудобство всей той поверхностной (приблизительной) стратификации, которую предлагаю, и все же современное российское общество ориентировочно можно разделить на два массивных страта: реформаторский и контрреформаторский. Замеры общественного мнения почти с какой-то унылой повторяемостью демонстрируют нам присутствие в обществе этих двух различных умонастроений, они-то, в свою очередь, и подсказывают стратификацию, хотя и ограниченную отсутствием важных социологических индикаторов). Эстетическое разнообразие стилей жизни этого класса характеризуется, с одной стороны, плюрализацией вкусовых предпочтений, но с другой, – упразднением суждений вкуса (того, что требует воспитания и образования, рефлексии, т. е. большого времени жизни, которого нет и не было). Вот почему, говоря о высшем политическом классе как о «господствующем», мы можем приписывать ему способность к суждениям вкуса только с точки зрения воли к власти, или наличия властных ресурсов. Не деньги, а власть выступает квазистилевым критерием искусства (мерилом оценки, позиции, качества жизни). Мы говорим об определенном стиле жизни, который складывается в качестве образца, распространяясь на общество сверху вниз (от очень больших денег к меньшим и малым). Суждения вкуса – это уже стиль жизни, даже некий этос существования, целая эстетика существования. Стиль жизни формируется из взаимосвязи, а точнее, набора вкусовых элементов. Они же, повторяясь, закрепляют то, что становится привычкой, затем стилем, а своим возвратным действием оказывает формирующее влияние на цели и ценности для данной прослойки.

Так, например, можно с искренним удивлением наблюдать за трагикомедией вкуса в экономическом, политическом и преступном сообществе (бизнесмен, политик-депутат, «авторитет»). Их легитимация в обществе в свое время была слишком стремительна, чтобы они смогли выработать какой-то изысканный вкус («новые русские»). Как будто они вне жизни, подчиняющейся определенным правилам, законам и ответственности, и в то же время их проникновение в институты общества настолько велико, что говорить об их маргинальности не приходится. Готовность убить и умереть (под пулями, но только не в тюрьме), причем не обязательно осознаваемая, образует временную кривую риска. Жизнь «солдата» мафии – это несколько мгновений страха и долгие месяцы скуки. Риск оппозиционирует скуке. Рискуют своей жизнью просто потому, что иначе жить скучно. Фартовый – тот, кому везет в жизни, – и есть рисковый. Круг предметов, описывающих жизненное функциональное пространство преступного сообщества, составляется из самых различных знаков: золотые цепи (нашейные), татуировки, малиновые пиджаки, короткие прически («бритые затылки»), черные куртки, оружие, погребальные и брачные символы, бани, рестораны, казино, биллиард и бордели (требуется снятие напряжения); необходимы мерседес-600 или БМВ, джипы-танки с затененными окнами, собственность за границей и т. п. Это пространство находится под пристальным вниманием средств массовой информации (телевизионные сериалы). Все это непомерное и чудовищное – от кладбищенских памятников «браткам» до вилл и загородных резиденций, также поражающих воображение, – составляет один и тот же пышный, стремящийся к подавлению и насилию, крайне расточительный, анекдотический новорусский стиль. Сообщество, признанное наиболее активным (можно сказать, что в нем была заложена основная энергия радикальных гайдаровских реформ), не могло сформировать вкус из ничто. Обществу не хватало рисковых людей, готовых идти на все ради достижения цели. Не обогащение само по себе, а вызов, эта игра на грани смерти и жизни – вот ценность, т. е. самоценно лишь это «бытие-в-риске». Все, что дорого, то и красиво. Но дорогое не имеет никакой ценности для отдельного члена преступного сообщества, имеет цену лишь принадлежность сообществу («семье», «бригаде» или «команде»).