Шок. Отмена созерцательной практики

Шок. Отмена созерцательной практики

Новое искусство, заявляя себя как модерн, появляется к середине XIX века в лице Ш. Бодлера и Ф. Ницше; оно стало искусством возвышенного, но с отрицательным знаком: не потеряв своей шокирующей силы, оно обратилось в свою противоположность. Теперь произведение искусства свою силу воздействия соизмеряет с силой самоуничтожения. Некий вполне садомазохистский жест. Отрицанию подвергаются все виды созерцательной практики прежнего искусства, которые еще сохраняют эстетическое в соответствующих мерах дистанции. Дистанция теперь – это не начало эстетического переживания, а его завершение, причем шоковое. Что это за шок? Надо его рассмотреть более внимательно. Прежде всего надо сразу обозначить границы его действия; хотя эти границы постоянно, от эпохи к эпохе меняются, но именно они всегда контролируют обрыв, остановку, угнетение и подавление воспринимающей чувственности. Отторгнуть у возвышенного само переживание – особо чувствительный слой миметической реакции – следовательно, не допустить катарсиса. Для Адорно шок вызывает потрясение столь сильное, что с ним нельзя справиться без усиления чувства ужаса, и он нарастает, если действие шока продолжается. Момент негативности – в одновременности двух стадий познания: шок и дистанция: «…в каждое мгновение потребуются две по видимости несоединимые максимы: мгновенного погружения и свободной дистанции»[183]. С одной стороны, «чистое наблюдение» – надо суметь погрузиться в то, что не определяется изначально близостью, а с другой – в этом сближении удержать дистанцию. Момент напряженного удержания дистанции и есть то, что Адорно называет второй рефлексией: субъект рефлектирует не свое отношение к объекту, а свой статус в качестве рефлектирующего. Вторичная рефлексия – проверка сил негативности, поддерживающей начало миметических отношений с объектом. И далее обобщающая формулировка:

Двойная сила метода, которую гегелевская феноменология духа зарегистрировала под разумным руководством как опасную трудность, а именно указание одновременно феномен как таковой заставить говорить – «чистое наблюдение» – и все-таки в каждое мгновение точно его удерживать, выражает эту мораль наиболее ясно и во всей глубине противоречий… От мыслящего сегодня требуется немало: он должен быть в каждое мгновение в вещах и вне вещей; жест Мюнхгаузена, который вытаскивает себя за косу из болота, становится схемой такого познания, которое желает быть чем-то большим, чем установкой или наброском[184].

Двойная сила метода, которую гегелевская феноменология духа зарегистрировала под разумным руководством как опасную трудность, а именно указание одновременно феномен как таковой заставить говорить – «чистое наблюдение» – и все-таки в каждое мгновение точно его удерживать, выражает эту мораль наиболее ясно и во всей глубине противоречий… От мыслящего сегодня требуется немало: он должен быть в каждое мгновение в вещах и вне вещей; жест Мюнхгаузена, который вытаскивает себя за косу из болота, становится схемой такого познания, которое желает быть чем-то большим, чем установкой или наброском[184].

В процессе чистого наблюдения мы элиминируем оптический механизм и видим без какого-либо знания о видимом. Если такое удается, то обнажаются содержания опыта, которые более не контролируются из единого центра «я». Так, глаз может бесконечно погружаться в материю видимого, открывая для себя особый мир бесконечно малых, выступающий, по выражению Адорно, наподобие «бахромы или кишащих организмов в капле воды под микроскопом»[185]. Для первого уровня феноменальности – «чистое наблюдение» – характерна «добродетель терпения», долгий непроизвольный взгляд на предмет. И все это мы называем созерцанием. Собственно, это стадия фасцинации, околдованности или зачарованности. Вторая стадия – свободное, «взрывное» дистанцирование – представляет собой переход от состояния «чистого» созерцания к его активному отрицанию. Дистанция – результат перцептивного шока.

Дистанция, отделяющая эстетическую сферу от области практических целей, с внутриэстетической точки зрения представляется тем расстоянием, которое пролегает между эстетическими объектами и созерцающим субъектом; как произведения искусства не могут проникнуть в него, так и он не может «войти» в них, дистанция есть первое условие приближения к содержанию произведений. <…> Расстояние, удаленность – это феномен, трансцендирующий голое существование произведений искусства; их абсолютная близость явилась бы их абсолютной интеграцией[186].

Дистанция, отделяющая эстетическую сферу от области практических целей, с внутриэстетической точки зрения представляется тем расстоянием, которое пролегает между эстетическими объектами и созерцающим субъектом; как произведения искусства не могут проникнуть в него, так и он не может «войти» в них, дистанция есть первое условие приближения к содержанию произведений.

<…>

Расстояние, удаленность – это феномен, трансцендирующий голое существование произведений искусства; их абсолютная близость явилась бы их абсолютной интеграцией[186].

Так образуется миметическая кривая, график судорожных шоковых колебаний, то гаснущих, то вспыхивающих. А происходит вот что: возвышенное, в отличие от чувства прекрасного (чувства чисто созерцательного и спокойного; нравиться «без причины и цели»), является непосредственным переживанием, оно действует всегда как аффект: остановка восприятия, а потом бурная неудержимая реакция на остановку, часто порождающая острый страх/ужас.

Если аппариция – это вспышка чувств, глубокая растроганность, искреннее движение души, то изображение, создаваемое искусством, представляет собой парадоксальную попытку всячески искоренить, стереть с лица земли эту трогательную мимолетность. В произведениях искусства происходит трансцендирование моментального, сиюминутного; объективация превращает произведение искусства в краткое мгновение[187]. Познать сущность искусства – это значит увидеть его внутренний процесс как бы в момент приостановки[188].

Если аппариция – это вспышка чувств, глубокая растроганность, искреннее движение души, то изображение, создаваемое искусством, представляет собой парадоксальную попытку всячески искоренить, стереть с лица земли эту трогательную мимолетность. В произведениях искусства происходит трансцендирование моментального, сиюминутного; объективация превращает произведение искусства в краткое мгновение[187].

Познать сущность искусства – это значит увидеть его внутренний процесс как бы в момент приостановки[188].

Произведения искусства

…становятся произведениями искусства именно в результате разрушения собственной imagerie; поэтому возникновение различного рода изображений и образов в структуре искусства так напоминает взрыв. …Ощущение шока, которое вызывают произведения новейшего искусства, порождено взрывом – взрывом, вызывающим к жизни явления искусства. Под воздействием этого шока явление искусства, и прежде всего его бесспорное, само собой разумеющееся априорное содержание, переживает катастрофу распада, благодаря которой сущность явления только и вырисовывается с наибольшей полнотой…[189] Сжигая явление, произведения искусства резко отталкиваются от эмпирии, инстанции, противостоящей тому, что живет в искусстве; сегодняшнее искусство вряд ли уже можно представить себе как форму реакции на действительность, которая предвосхищает апокалипсис. При ближайшем рассмотрении и спокойные, уравновешенные образы предстают как взрывы – не столько жаждущих выхода эмоций их автора, сколько борющихся внутри них сил. Уравновешивающая их равнодействующая соединяется с невозможностью их примирения; их антиномии отражают не поддающиеся познанию, непримиримые противоречия, существующие в раздираемом конфликтами мире. Мгновение, когда эти противоборствующие силы обретают форму художественного образа, в котором внутреннее содержание этих процессов становится внешностью, взрывает оболочку внешности ради внутреннего содержания; аппариция, превращающая эти силы в художественный образ, одновременно разрушает их образную сущность[190]. Но и явление, и его взрыв в произведении искусства в сущности своей историчны. Произведение искусства само по себе, а не только тогда, когда это угодно историзму, в силу позиции, занимаемой им в контексте реальной истории, представляет собой не чуждое становлению бытие, а в качестве существующего – явление становящееся. Все, что происходит в нем, заключено в рамки его внутреннего времени, непрерывность которого нарушает взрыв явления[191]. Приостановившееся движение увековечивается в мгновении, а увековеченное уничтожается в своем сведении до масштабов мгновения[192].