Как будто больше нет убийц, а есть профессионалы, – прежде всего, киллер, скорее как экономическая фигура, чем как фигура преступления. Фигура справедливости и мести. Убийство стало подтверждением этой склонности к эстетике риска, временной победы и мгновенного результата бизнес-операции. «Киллер» – не убийца теперь, не просто палач, – это новый денди, невидимый, всюду присутствующий, «посланец Божий», его скорый и беспощадный суд определяет этику и норму взаимного доверия в сообществе, да и саму героическую эстетику жизни, служит не только социоэкономическим и этическим индикатором, но и эстетическим. Готов умереть и готов убить. Тот, кто желает рисковать, тот и убивает, но не палач, который ничем не рискует. Итак, убийцы, игроки (разного рода мошенничества, финансовые пирамиды, ложные фирмы, отмывание «грязных денег») и стратеги – те, которые уже выходят за границы преступного сообщества с его маргинальными и нелегитимными целями. Можно сказать, что это даже не столько социальные типы, сколько некоего рода габитусы, т. е. образцы вынужденного поведения, необходимого, но относящегося к социальной патологии. (В частности, бомж – как своеобразный контртип, противостоит киллеру-палачу наглядностью бессилия, неспособностью к риску, покорностью, слабостью, способностью не жить, а только выживать. Бомжи – метафизики и практики искусства выживания, и это та часть народонаселения, которая исключает себя из социальной стратификации.)

Надо сказать, что сегодня эта группа теряет свой вкусовой эквивалент, он маргинализуется, уступая место новой социальной мимикрии: отказу от вкусового варварства и переходу к более утонченному эстетическому дизайну жизни, в котором респектабельность, открытость, щедрость (меценатство) и многие другие виды легитимации становятся основной целью. Вкус или, точнее, проявление вкуса к жизни как эстетической форме и есть один из возможных, хотя и не главных способов общественного «предъявления денег», а в широком смысле той легитимации, которую общество приветствует и ожидает. Стать честным и законопослушным предпринимателем – это лишь всего-навсего проявить вкус к прекрасному (уважение к Истине и Добру, если использовать платоновский словарь прекрасного). В глазах контрреформационного большинства начинают вырисовываться гуманитарные и достаточно привлекательные формы современного капитала. Именно в такого рода легитимации, которая не позволяет проявлять свой «личный» вкус столь демонстративно и в таких объемах потребляемой роскоши, и проявляется новая стратегическая игра. Я думаю, впервые с изменением вкуса начинается новое отношение к деньгам. Деньги – не то, что тратится, а то, что инвестируется, вкладывается, сохраняется в другой форме, увеличивающей их возможную ликвидность; их значение как основного средства учреждать вкус возрастает[204].

Следующая группа или прослойка внутри реформаторского класса – это уже чистые игроки. Но и они, будучи сегодня настоящими вершителями жизни, не являются, в сущности, законодателям вкуса даже внутри того сообщества, которым они руководят. Это главы банков, крупных фирм, холдингов, депутаты, крупные чиновники. Их цели можно даже определить как стратегические. Тем не менее бизнес рассматривается ими в основном как игра. Эта прослойка, вышедшая из различных слоев советского общества, никогда не старалась соответствовать ценностям преступных сообществ и лишь использовала их для достижения своих личных и корпоративных целей (корпоративные цели могут рассматриваться достаточно широко, как цели «бизнеса»).

Представленные карты, которые дают некоторую ориентацию в культурной среде, позволяют бросить целостный взгляд на те «новые» общественные страты, где могут сформироваться и формируются суждения вкуса. Но они еще пребывают в пассивном, даже инертном состоянии, а тот страт (средний класс), в котором прагматическая тональность формирует эстетическое чувство – искусство жить, – отсутствует, или, точнее, он еще не обрел достаточной массовости и влияния и пока складывается из других стратегий жизни, к которым можно отнести и стратегии выживания, и стратегии бытия-в-риске, которые не нуждаются в воспитании вкуса.

4. Жить-выживать. Выживание – это существование на границах удовлетворения естественных потребностей, необходимого для существования[205]. Есть ли искусство выживания? Бесспорно. И оно предшествует искусству жить, а иногда даже служит схемой и корпусом правил, необходимых для того, чтобы развить в себе полное чувство жизни. Но оно недостаточно в качестве искусства жить, хотя это тоже умение и тоже достаточно тонкое и изощренное техне. Но выживать – это еще не жить. Выживание само по себе всегда как бы колеблется перед страхом утратить жизнь, и тем самым искусство выживать – это продление жизни в тех условиях, в которых она становится невозможной. «Выбиться в люди», или бальзаковская мифология парвеню, разве это не попытка «присвоить» жизнь, вопреки тому, что делает ее невыносимой? Не выжить, чтобы потом жить, а жить так, как если бы выживание было целью самой жизни. Не получение удовольствия от жизни, а отрицание жизни как цели существования. Недооценка и проклятие жизни. Выживающий или выживший пренебрегает ценностью жизни, поскольку он уже был за ее границей, пренебрегает в том смысле, что не придает ей больше никакой ценности, хотя бы отчасти сравнимой с той волей к власти над жизнью, которая остается главной в техне выживания.

Бомж. Новейшая эстетика безобразного. Литература, как и наблюдаемые ныне социальные типы, показывает переходность стилей жизни: ребенок-беспризорник, бомж, киллер… Так, бомж не совершает никаких значимых действий, он безымянен, он социальное ничто, так же как киллер, – тот тоже безымянен, социально неразличим, он повсюду и нигде. Но где-то на границах жизни эти две фигуры пересекаются[206].

Выживать, быть не в этом и этих «сейчас», а в каком-то другом времени, которое относится к тому, что «после». Совокупность моментов «сейчас», их постоянное роение внутри временнóй формы «после». Нам необходимо опознать само выживание как бытие выживающего. Жить – это выживать. В таком случае ценность самой жизни будет определяться лишь условием выживания как временнóй длительностью. Вот почему следует осторожно отделить формы отношения к жизни и усмотреть еще одно дополнительное различие между выживающим и выжившим. Можно ли говорить об эстетических формах жизни, – например, одна для тех, кто живет, чтобы жить, – живущих, другая для тех, кто способен выживать, – выживающих, ну а третья для тех, кто выжил, – для выживших? Для тех, кто живет, чтобы жить, основную ценность представляет не стремление к наслаждению, а удержание уже принятого за жизнь чувства жизни. Норма, анонимность, закон, безопасность. Удовольствие от жизни не имеет шкалы интенсивности, оно есть просто некий способ жить вообще, в этом смысле оно нейтрально. Можно жить лучше или хуже, но это не меняет статуса получаемого от жизни удовольствия, хотя и вводит особую модальность: оценку качества жизни, т. е. вкус. Произнося слово «вкус», мы тут же вспоминаем, что есть вкус к чему-то, и что иметь вкус – это и есть жить, что вне вкуса нет формы жизни. Жить – это иметь вкус к жизни, и это всегда жить сейчас (не после)[207]. Вкус – сверхчувственный узел, где пересекаются многие иннервационные, организмические и миметические потоки существования, без чего сама жизнь себя бы не знала. Жить – это дистанцироваться, оценивать и судить, избегать неудовольствия, или во всяком случае управлять им, не позволяя ему разрушать чувство жизни. Живущий – это тот, кто живет со всеми, тот, кто не отличает своей жизни от другой, что рядом с ним. Живущий поглощен настоящим, этим нескончаемым «сейчас-и-здесь».

Живущий (чтобы жить, иметь вкус к жизни) избегает всего опасного, угрожающего, всего того, что ведет к сильным переживаниям; выживающий не может не переживать, хоть и с опозданием, но он пытается обезопасить себя от следствия своей борьбы за выживание; выживший – это тот, в сущности, кто не нашел наиболее адекватного ответа на вызов, который ему был брошен, он проиграл и не способен жить, не выживая.

Быть выжившим – это страдать от испытанного шока явленности невозможного – того, что не должно было случиться, но случилось. Череда человеческих потерь и катастроф придает убыстренно-обрывистый характер течению современной жизни. Время «после» (катастрофы) становится точкой отсчета для всех, кто выжил. Ведь то, о чем нам постоянно сообщают массмедиа, – увеличивающийся список жертв, – придает качеству жизни странную особенность, все, кто после, т. е. все те, кто остались живы, или пока остаются живыми, оказываются еще и выжившими, возвышенными (если использовать наш словарь).

Что делать тем, кто выжил? Жить? Но жить уже нельзя, ведь выживший не живет своей жизнью, его жизнь теперь чужая. Тогда надо признать саму жизнь следствием случайных условий выживания. После – сигнал для тех, кто выжил, что нет никаких сейчас, есть только после, которое перекрывает всякое мгновение сейчас-и-здесь, не давая ему свершиться. Эстетика выживших совсем иная, чем эстетика тех, кто всегда сейчас и никогда после. Стоит обратить внимание на этот разрыв во времени, которому принадлежит настоящее, как будто есть жизнь, которая всегда «сейчас», даже когда она «прежде» или «после», и есть та, которая всегда «после», признающая моменты «сейчас» только как следствие уже происшедшего.