А кантонский ты знаешь? – спросила Маргарет, и Итан покачал головой.
Только классический китайский, да и то плохо.
И добавил: давай учить вместе. Ты и я.
Он занимался этимологией: изучал происхождение слов. В детстве играл в слова, разгадывал с отцом кроссворды, а мама готовила его к конкурсным диктантам. На день рождения и на Рождество он каждый раз просил в подарок книги. В Кризис, когда начали закрываться библиотеки и книжные магазины, ему нечего стало читать, кроме словарей, стоявших рядком на подоконнике. В то первое утро Маргарет, встав с постели, подошла на них полюбоваться. Толстые желтые двуязычные словари: французский, немецкий, испанский, арабский; некоторые языки и вовсе ей не знакомые. Мертвые языки: латынь, санскрит. Английский толковый словарь толщиной с телефонный справочник, с тонкими, как в Библии, страницами. Маргарет не спеша провела пальцами вдоль корешков и повернулась к Итану – оба были еще не одеты, с позолоченной утренним солнцем кожей – в изумлении, как будто вдруг признала в нем родную душу.
Для Итана каждое слово таило секреты, заключало в себе историю, все прежние свои обличья. Он находил между словами таинственные связи, изучал их родословную, отыскивал слова, общие по происхождению, подчас самые неожиданные. Для него слова были подтверждением того, что, несмотря на хаос вокруг, в мире есть логика и порядок, есть система, которая поддается расшифровке. Маргарет нравилась в нем эта непоколебимая убежденность, что мир можно познать, что, исследуя его частности, получаешь представление о целом. Для Маргарет волшебство заключалось не в истории слов, а в том, на что они способны: одним беглым росчерком обозначить явление или чувство, выразить невыразимое, воплотить на миг образ, который тут же растворится в воздухе. И это, в свой черед, восхищало Итана в Маргарет – ее жадное любопытство ко всему на свете, то, что мир для нее всегда был и будет до конца не разгаданным, полным тайн и чудес, так что порой остается лишь хлопать глазами от удивления.
Сидя взаперти, они читали – взяв с подоконника какой-нибудь словарь, ложились с ним на матрас, один пристраивал голову другому на колени. Зачитывали вслух целые словарные статьи, исследовали значения, и оба вели раскопки: она, как кладоискатель, охотилась за словами, точно за драгоценными камнями, выкладывала из них мозаику, а он, словно археолог, докапывался до глубинной сути, искал следы попыток людей объяснить мир и объясниться друг с другом. Слово «аттестовать» восходит к латинскому
Маргарет, узнав об этом, смеялась. Вот чем я занимаюсь, сказала она, – складываю слова в кучи.
Маргарет провела пальцем по его груди снизу вверх, коснулась нежной ямки между ключиц.
То есть, сказала она, время определяться, кто мы.
С улицы доносились вой сирен и крики, иногда пальба – или салют? Беспорядки охватили страну, как степной пожар, все кругом будто иссохло и готово было вспыхнуть. В Атланте безработные демонстранты подожгли мэрию, пришлось вызвать нацгвардию. Всюду взрывались бомбы – в административных зданиях, в метро, на газонах перед губернаторскими особняками. Экстренные собрания, голосования, марши, митинги – и никаких перемен к лучшему. Когда же это кончится? – вопрошали люди в тех немногих местах, где еще могли встречаться: в продуктовых магазинах меж полупустых полок; на лестницах многоквартирных домов; во дворах, сгребая сухие листья – поддерживая хоть какое-то подобие порядка, чистоты, нормальной жизни во времена, когда не осталось ни намека на нормальную жизнь. Когда же это кончится? – слышалось со всех сторон, но конца не было видно.
А в квартире Маргарет и Итан пили чай с печеньем из кухонного шкафчика. После душа она надела старую рубашку Итана, а свое платье выстирала в ванне и повесила сушиться на штангу. Они закрыли окна, потом задернули шторы. Варили суп. Любили друг друга.
Он ласкал ее, будто слизывал с пальцев масло. После любви, когда она лежала с ним рядом, прижавшись ухом к его спине, ей было спокойно как никогда. Приятно, когда можно наконец вытянуться, если неделями спишь, сжавшись в комок. Однажды утром она просто-напросто взяла и осталась.
Перед уходом она отправила Доми письмо – жалкая попытка проститься после их недавней, самой бурной ссоры, когда Доми сбросила пиджак, что отдала ей Маргарет, – мол, забирай, лучше буду ходить голой! – и вышла, хлопнув дверью. Маргарет исписала вдоль и поперек целый лист, а после не могла вспомнить, что написала, а о чем умолчала, чтобы избежать гнева Доми, уберечь ее от боли. Так или иначе, Доми ни разу не позвонила, не зашла, и в конце концов Маргарет перестала ждать.
В тиши квартиры Итана к ней стали возвращаться стихи – робко, несмело, как выходят из нор звери после грозы.
Она писала о затишье в городе, о том, как изменился его ритм без людей. О любви, о радости и об уюте. Об утреннем аромате его кожи, о тепле их постели. О том, как обрести покой среди хаоса, которому не видно конца, о тихом уголке, куда не долетает шум Кризиса. Печататься было негде: продолжали выходить только крупнейшие газеты, да и то с государственной поддержкой; всем было не до поэзии, не до слов, но она писала на клочках бумаги, на широких полях словарей Итана – позже из этих строк вырастет ее первый сборник.
Потихоньку, незаметно для всех история Кризиса стала обретать форму. Скоро она выкристаллизуется, словно осадок в растворе.
Мы знаем, кто все это подстроил, стали говорить люди. Спросите себя: кто окажется на подъеме, когда у нас спад? Все решительно указывали на Восток. Посмотрите, как растет в Китае ВВП, повышается уровень жизни. У них даже крестьяне на своих рисовых полях со смартфонами ходят, распинался один депутат в палате представителей. А у нас в Соединенных Штатах американцы справляют нужду в ведро, потому что воду им отключают за неуплату. Я вас спрашиваю: почему не наоборот? Я вас спрашиваю!
Кризис – это всё козни Китая, доказывали некоторые, это всё их фокусы с пошлинами и курсами валют. Может быть, им даже помогают разваливать нас изнутри. Они хотят нас уничтожить. Задумали прибрать к рукам нашу страну.
На тех, у кого не наши лица, не наши имена, стали смотреть косо.
Вот в чем вопрос, повторяли все: что нам теперь делать?
Позвонила мать в истерике, Маргарет еле разбирала слова: отца столкнули с лестницы в парке. Он шел им навстречу, тот человек, – они спускались, а он поднимался; они в его сторону даже не взглянули, а он развернулся и толкнул отца в спину, обеими руками, прямо меж лопаток. Отец в свои шестьдесят четыре сильно сдал – похудел, усох, страдал артритом – и покатился, даже не пытаясь удержаться, просто рухнул вниз, словно кукла; край нижней ступеньки раскроил ему череп над самым ухом; все произошло так внезапно, что ни он, ни она даже крикнуть не успели. Когда мать Маргарет пришла в себя и оглянулась, обидчика уже и след простыл. Отец умер, не приходя в сознание, через два часа после ее звонка. Наутро у матери на кухне опустевшего дома – слишком просторного для нее одной – отказало сердце, об этом Маргарет, которой все не удавалось достать билет на самолет, узнала от полицейского, позвонившего ей как ближайшей родственнице.
Все приметы были тогда уже налицо, хоть она их не видела: отца не просто толкнули – люди молча смотрели, как падает старик, и расступались перед его обидчиком – от неожиданности, от страха или с одобрением, в котором стыдились признаться даже сами себе. Все приметы были налицо: мимо прошли трое – женщина средних лет, парень лет двадцати, молодая мать с коляской, – и лишь четвертый вызвал «скорую», увидев, как старушка, склонившись над безвольным телом мужа, не кричит, а шепчет ему что-то на языке, на котором они за много лет не сказали ни слова даже между собой, – в отчаянной надежде, что слова эти таятся в самой глубине его души и он услышит.
Я не поняла, что он так сильно пострадал, сказала потом своему мужу свидетельница, когда в новостях сообщили о «несчастном случае». Думала, поскользнулся, упал – всякое бывает, не хотела вмешиваться.
Услышал то ли китайский, то ли другой незнакомый язык – оправдывался другой свидетель, молодой парень, – просто понял, что не английский, а знаете ведь, что сейчас про Китай говорят, вот и решил не встревать.
Молодая женщина с коляской не сказала ничего. Она даже новости не смотрела: у малыша резался зубик, и ни он, ни она не спали всю ночь.
Единичный инцидент, будет сказано в полицейском отчете спустя несколько недель. Личность нападавшего установить невозможно, как и мотив.
Были случаи и в других городах, самые разнообразные: пинок или толчок на улице, плевок в лицо. Сначала изредка, потом повсеместно, а потом даже в новостях сообщать о них перестали, потому что ни для кого это была уже не новость.