Ее книги? Исключено. Крамола и мусор. Он все отправил в костер.

Автобус до Филадельфии, шарф до самых глаз, темные очки. В кармане одиннадцать тысяч долларов – почти все их сбережения. Плана у нее не было, только надежда: кое-кто мог бы ей помочь, приютить на время, пока она решает, что делать дальше. Но вначале, перед этой передышкой, нужно исполнить долг, попросить прощения. Искупить вину. Съежившись в кресле, Маргарет надвинула вязаную шапочку на глаза, спрятала подбородок в воротник пальто. Загнала поглубже слезы. И стала смотреть, как за окном проносится серо-белой полосой шоссе. В соседнем кресле храпел усатый мужчина, и складки жира у него на шее подрагивали с каждым вдохом.

Предместье, где выросла Мэри Джонсон: опрятные зеленые газоны с цветущими кустарниками и вековыми дубами, чистенькие деревянные домики, старые, но недавно покрашенные. Дом Мэри ничем не выделялся среди прочих, ни намека на траур. Но Маргарет его тотчас узнала, она не раз видела его в выпусках новостей, всегда с задернутыми шторами – защита от камер, что круглосуточно маячили рядом. Теперь, спустя несколько месяцев, здесь воцарилось хотя бы подобие нормальной жизни: в одном из соседних дворов с хриплым воем надрывалась воздуходувка, возле дома напротив старушка в цветастых садовых перчатках с учительской скрупулезностью обрезала хризантему. Дом Мэри выглядел нежилым, лишь машина на подъездной дорожке да тонкая щелка между занавесками, пропускавшая полуденный свет, выдавали, что в доме кто-то есть.

В детстве Мэри, наверное, здесь играла. Может быть, училась делать «колесо» на лужайке, чертила мелом классики на тротуаре. Может быть, знойными летними днями бегала к уличной поливалке, уворачивалась от струи, а потом, осмелев, подставлялась под нее. Маргарет видела ее в воображении, слышала ее визг – звонкий, словно колокольчик, совсем как у Чижа. Лямки рюкзака врезались в плечи, оставляя широкие красные полосы. Маргарет позвонила в дверь.

Открыла женщина старше Маргарет лет на десять – а Маргарет показалось, на целую жизнь. Лицо еще молодое, но в манере держаться усталость и тяжеловесность, будто на нее взвалили непосильную ношу. Из-за ее спины выглядывал муж – широкоплечий, сутулый, в очках на кончике носа, с газетой в руках.

Миссис Джонсон, мистер Джонсон, обратилась к ним Маргарет. Я пришла из-за Мэри.

И тут все выплеснулось бессвязным потоком: извинения и скорбь, признания, мольбы, раскаяние. Ее стихи, намерения, ужас и боль после гибели Мэри. Я не хотела, повторяла она. Я и представить не могла. Не ожидала. И, услышав свои же слова, поняла, что совершила ошибку. Того, в чем она отчаянно нуждалась, – утешения, успокоения, отпущения грехов – нельзя было требовать у этих людей, нельзя было ожидать от них.

Меня преследуют, невольно вырвалось у нее. Жалобно, почти с мольбой, голос звенел от страха. Во всем винят меня. И поделом мне.

Родители Мэри безучастно застыли перед нею на пороге. Вот сосед выключил воздуходувку, и наступила тишина. Маргарет так и стояла на крыльце; не подумав, без предисловий она выложила все этим людям, потерявшим дочь. Это безнадежно, и она безнадежно глупа – разве такое могут простить?

Мне так жаль, выдавила она наконец и собралась уходить.

Зачем вы сюда пришли? – спросил отец Мэри. Сложил пополам газету, без гнева, спокойно, как будто начитался новостей на всю оставшуюся жизнь и никогда больше не возьмет ее в руки. Посмотрел на Маргарет в упор, не дрогнув – страх ему был теперь неведом. Ждете от нас каких-то слов? – спросил он. Нашей девочки больше нет, а вы сюда заявились – и чего хотите? Чтобы мы вас пожалели?

Говорил он тихо, как разговаривают в библиотеке, но лучше бы кричал, было бы не так страшно.

Вообразили, что все о ней знаете? – продолжал он. Всем им кажется, будто она им как родная. Все теперь думают, будто знают ее. Нацепили значки с лицом моей дочери, а самим дела до нее нет. Творят что хотят, прикрываясь ее именем. Для них она лишь лозунг. Ничего-то они о ней не знают, и вы ничего о ней не знаете.

Вокруг не умолкали звуки городской окраины – неторопливый шорох шин, карканье взлетевшей вороны, далекий собачий лай. Как всегда, и не подумаешь, что в мире кого-то не хватает.

Нечего тут сказать, заключил отец Мэри.

И отступил в полумрак, вглубь дома.

Маргарет и мать Мэри стояли друг против друга по разные стороны порога. Маргарет – на крыльце, на холодном ветру, с мокрыми от пота волосами, мать Мэри – вцепившись в дверной косяк, будто отпусти она руку, и дом рухнет. Стоя в тени, она щурилась, изучая гостью. Маргарет попыталась увидеть себя ее глазами. И запоздало подумала о том, что черные и азиаты – два разных мира, вращаются каждый на своей орбите, стараясь не пересекаться. Случай из детства: убита чернокожая девушка, по всему Лос-Анджелесу полыхают пожары, горят корейские магазины. Родители ее, читая новости, возмущались: вот бандиты, вандалы! А через год в подъезде застрелили чернокожего парня – полицейский, нажавший на спуск, был китаец. Со всех сторон поднялся галдеж – несчастный случай, превышение полномочий, поиск виноватого, – и наконец между черными и азиатами вновь наступило шаткое перемирие. Мать Маргарет не раз толкал на улице черный подросток, распевая дразнилки про узкоглазых. И вспомнилось еще: вскоре после переезда в Нью-Йорк Маргарет выбирала однажды фрукты на лотке в китайском квартале, и мимо промчался черный на внедорожнике, из открытых окон так орал рэп, что Маргарет чуть не выронила грушу, а хозяин лавки, жилистый старик-китаец, стиснул зубы. Отморозки, сказал он таким тоном, будто ждал от нее согласия, и сплюнул, а Маргарет была настолько потрясена, что, к стыду своему, лишь молча кивнула, расплатилась и бросилась прочь. Вспоминать об этом ей так же тяжело, как нести за плечами рюкзак.

Простите, повторила Маргарет, мне пора.

У вас дети есть? – спросила вдруг мать Мэри.

Сын, ответила Маргарет. Был сын. И застыла, пораженная: «был». До чего же легко рассудок смирился с тем, чего не принимает сердце! Есть, поправилась она. Есть сын. Но я его больше никогда не увижу.

Между ними легло молчание, тянулось, сгущаясь, окутывая обеих. И тут, к изумлению Маргарет, мать Мэри коснулась ее руки: так мы с вами товарищи по несчастью, хуже не бывает.

В доме у Джонсонов было прибрано и уютно, но следы Мэри остались повсюду. Мистер Джонсон, ни слова не сказав, посмотрел на жену, покачал головой и исчез наверху, а миссис Джонсон повела Маргарет в гостиную. На каминной полке стояла фотография в рамке: Мэри в мантии и квадратной шапочке, под мышкой свиток, словно охапка цветов. Выпускной, пояснила миссис Джонсон. Отличница, ей доверили выступать с приветственным словом. В углу – пюпитр, футляр для флейты, сборники нот.

Она играла в маршевом оркестре. Но больше любила классику.

Миссис Джонсон смахнула с кожаного футляра пылинку.

Мне хотелось, чтобы она и в университете музыку не забрасывала. Но она сказала, что времени не будет. У нее было столько планов!

Маргарет так и стояла с рюкзаком за плечами, не понимая, можно ли ей остаться. Здесь, в тесной гостиной, она чувствовала себя огромной и неуклюжей, стоит шевельнуться – и разобьется хрупкая частичка прошлого. Маргарет старалась не дышать – можно подумать, от этого что-то изменится.

Миссис Джонсон взяла с каминной полки фарфорового слоника, повертела в руках. Нашла то, что искала, и показала Маргарет: задранный вверх хобот опоясывала трещинка, замазанная клеем.

Видите? Это мне подруга из отпуска привезла, из Индии. Мэри было тогда лет семь-восемь. Ей очень понравился этот слоник. Она с ним играла, в кармане носила, всюду таскала с собой. Прихожу однажды с работы, а у него хобот отбит. Как же я ее ругала! Дескать, не бережешь чужие вещи, говорила же я – осторожней, почему не слушаешь? А она: нет, мама, я хотела посмотреть, что у него внутри. Выходит, нарочно разбила. Я ей говорю: ты наказана, на месяц. На другой день прихожу – и вот что вижу.

Она чуть повернула ладонь, и слоник сверкнул на солнце.

Она его склеила. Трещины почти не видно. Только если знаешь, куда смотреть.

Миссис Джонсон бережно поставила слоника обратно на каминную полку.

Вот такая была Мэри, сказала она. Никто этих мелочей не помнит, только я.

Они постояли молча. В луче, что пробивался в щель между занавесками, плясали пылинки.

Расскажете мне? – Маргарет взяла ладонь миссис Джонсон в свои ладони, и миссис Джонсон не отстранилась. Маргарет повергла в смущение эта незаслуженная милость. Расскажете мне о ней? – попросила Маргарет. Какая она была? Что она была за человек?

Расскажу. Но только если вы обещаете помнить. Помнить, что она была живой человек, а не лицо с плаката. Что она была ребенок. Мой ребенок.

Маргарет задержалась у них на два дня и все это время слушала. Слушала, а мать Мэри рассказывала все, что приходило в голову. Мистер Джонсон ее избегал, смотрел настороженным, колючим взглядом и всякий раз спешил мимо, спрятав очки в нагрудный карман рубашки.

Не доверяет он вам, сказала миссис Джонсон, глядя вслед мужу, когда тот шел по коридору. Она не извинялась за него, лишь констатировала.

Миссис Джонсон провела Маргарет в комнату Мэри, и там они просидели до заката. Миссис Джонсон блуждала по комнате, рассказывала вполголоса, трогала то одно, то другое, вспоминала. Брала в руки то расческу Мэри, то кольцо, то обкатанные морем камушки, что Мэри хранила на подоконнике, и каждый предмет, словно талисман, будил воспоминания. Все истории были о пустяках. Поездка к тете в Северную Каролину, день в парке развлечений, первый приезд в Нью-Йорк – Мэри, худенькая неуклюжая девочка-подросток, сказала: мама, хочу здесь жить. Все истории были драгоценны до боли. О том, как маленькая Мэри пукнула в церкви, когда священник сказал: «Помолимся!» О ее любимых красных туфельках, с которыми она никак не желала расстаться, даже когда из них выросла, – твердила, что они ей как раз, пока они не разъехались по швам. О том, как в старших классах она вырезала из журналов редкие слова и складывала в голубой конверт – «суспензия», «меласса», «остракизм». Мне просто нравится, как они звучат, объясняла она.