Для чего она их собирала, не знаю, сказала миссис Джонсон.

Она все не умолкала, перебиралась от одного воспоминания к другому, словно переходила по камушкам через океан. Запоминайте, повторяла мать Мэри снова и снова. Берегите. Как будто каждое воспоминание – бусинка: того и гляди выскользнет из пальцев, упадет на пол, закатится в щель и затеряется. Так оно и было. По ночам, забравшись в спальник в гостиной у Джонсонов, Маргарет записывала рассказы матери Мэри, и каждая деталь отзывалась в ней эхом, точно удар колокола. Но пока миссис Джонсон говорила, Маргарет просто слушала, слушала, слушала.

На второй день вечером заглянул из коридора отец Мэри. Окинул взглядом двух сидящих женщин – жену на кровати, застеленной цветастым покрывалом, Маргарет на полу.

Знаете, какие я ей сказал последние слова? – спросил он.

Ни приветствия, ни вступления. Как будто он долго ждал нужной минуты, чтобы сказать это и только это.

Она мне рассказала по телефону. О том, что назначен митинг против ПАКТа, что она собирается выйти с плакатом. Я ей: Мэри, это не твоя забота. Думаешь, эти азиаты хоть пальцем шевельнут ради тебя? Думаешь, кому-то из них есть дело, когда к нам пристают в магазинах или когда нас убивают на остановках? Ну и ты махни рукой.

Он помолчал.

Она рылась в архивах, продолжал он. Родословную нашу изучала. В старших классах заинтересовалась. Целыми днями пропадала в библиотеках, просматривала базы данных, материалы переписей, искала свои корни. Наши корни. А нашла большое белое пятно. Никаких упоминаний до отмены рабства – за одним исключением. Купчая – возможно, на моего предка, одиннадцати лет. На имя некоего мистера Джонсона из округа Албемарл, штат Виргиния.

И снова молчание. Он глянул сверху вниз на Маргарет, а она снизу вверх на него. И вновь приготовилась слушать.

Не хотел я ее отпускать, а она уперлась. Говорит: папа, нельзя отбирать детей у родителей, сам понимаешь. И ссориться со мной не хотела, так что мы распрощались, а на другой день она пошла на митинг.

Он так и стоял в дверях – сильный человек, сокрушенный горем. Мать Маргарет при встрече на улице с такими, как он, переходила на другую сторону. Брезговала? Или боялась? Неизвестно, да и вряд ли это важно. На заводе, где работал отец, черных можно было по пальцам сосчитать, и ни с кем из них отец не сближался. Не мой круг, говорил он, а Маргарет не допытывалась, что это значит.

Вы были правы, сказала наконец Маргарет. По-своему правы. Но и Мэри была по-своему права.

Робкая попытка подступиться к узлу, который предстоит распутывать не одному поколению.

Мистер Джонсон сел на кровать рядом с женой, та обняла его, уткнулась ему в плечо – так они и сидели молча в комнате Мэри, осиротевшие родители и Маргарет, свидетель их утраты.

Много, много позже отец Мэри сказал: знаете, что мне все время приходит на ум? Как я однажды вечером вернулся с работы.

Воспоминания сочились капля за каплей, как вода сквозь камни.

Не помню даже, сколько лет ей было тогда. Может, пять, а может, пятнадцать.

Маргарет в его словах не усомнилась, она-то знала, как ускользает и растягивается время, если речь о твоем ребенке, как оно движется не по прямой, а по бесконечной спирали, виток за витком.

Вхожу в дом, слышу – она смеется, рассказывал отец Мэри. Ха-ха-ха да хи-хи-хи! Со смеху покатывается, аж слезы из глаз. Заглянул я в комнату, а она по ковру катается. Хохочет, и все тут. Спрашиваю: Мэри, что смешного? А она не унимается. Тут и я не удержался, ну что поделаешь!

Он и сейчас был на волосок от смеха – воспоминание возвращало его в прошлое, заставляя смеяться.

Наконец она угомонилась, лежит на ковре, в потолок глядит, еле дышит, и улыбка до ушей. Мэри, спрашиваю опять, что смешного? А она как вздохнет, глубоко-глубоко. До чего же она казалась счастливой! Да все, отвечает она. Все смешное!

На прощанье Джонсоны обратились к Маргарет с просьбой и сообщили ей имя.

Напишите о ней стихи, попросил мистер Джонсон, она была бы рада. Посвятите ей стихи, хорошо? Пусть ее и другие помнят.

Попробую, обещала Маргарет, зная наперед, что ни одно стихотворение не сможет вместить Мэри, как ни одно стихотворение не сможет вместить Чижа. Слишком многое останется недосказанным.

Миссис Джонсон ни слова не сказала, просто обняла Маргарет, даже еще крепче, чем та ее. Больше они никогда не увидятся, но отныне они связаны, как связаны люди, вместе прошедшие через тяжкое испытание, даже если не осознают этой связи.

А имя… они назвали имя библиотекарши – точнее, Джонсоны знали лишь фамилию. Миссис Эдельман то, миссис Эдельман се, только и слышно было от Мэри в старших классах; все свободное время она пропадала в библиотеке, рассказывала ее мать. Сядет на углу в автобус и едет через весь город. Маргарет туда пошла пешком, ориентируясь по автобусным остановкам, автобусы мимо ходили часто, и Маргарет, глядя на них, убеждалась, что она на верном пути. По дороге ее обогнали шесть автобусов, – и, возможно, потому на ступеньках крыльца ее посетило чувство, что она здесь не впервые, что ее двойник или двойники уже здесь, уже узнали то, что ей только предстоит узнать.

Библиотеку она представляла мраморной громадой, но эта, против ожиданий, оказалась теплой и уютной, точно тетушкина гостиная; стены, ковер, полки, всё медового цвета, и на весь зал один человек – библиотекарша за стойкой, пожилая, с седой прядью у виска, будто молния, рвущаяся из головы, глаза пронзительные, осанка гордая, королевская – и Маргарет доверилась чутью.

Миссис Эдельман? – начала она. Я пришла из-за Мэри.

Библиотекарша долго молчала, только смотрела на Маргарет, словно где-то ее уже видела и теперь припоминает. И лицо ее переменилось, как меняется небо, когда свежий ветер гонит облака.

Ах да, я знаю, кто вы.

И, помолчав, добавила: это я ей дала вашу книгу.

Все эти годы она снабжала Мэри книгами. Дружба между ними завязалась, когда Мэри пришла сюда впервые, изучать свои корни. Миссис Эдельман помогла ей найти архивы, связаться с историческими обществами, и у нее на глазах Мэри обнаружила пробел в своей родословной. У самой миссис Эдельман бабушка и дедушка в тридцатых годах бежали из Мюнхена, а вся семья осталась в Германии, но при всех различиях она по себе знала, как это больно, когда не можешь заполнить белые пятна в семейной истории. Мэри росла у нее на глазах, кругозор ее расширялся, и миссис Эдельман нравилось быть рядом, предлагать все новые и новые книги девочке, чья жажда знаний была неутолима. «Записки сына Америки». Биографии Ганди и Грейс Ли Боггс[7]. Книги об экологии, о картах таро, об исследовании космоса и изменениях климата. И стихи. Начала Мэри с поэтов из школьной программы, с Китса, Вордсворта и Йейтса, пришла поискать что-нибудь еще, и миссис Эдельман ей подсовывала Люсиль Клифтон, Адриенну Рич, Аду Лимон, Росса Гэя. Мэри все книги исправно возвращала через две недели, ни разу не просрочила. Перед отъездом в университет Мэри зашла на прощанье в библиотеку, и миссис Эдельман протянула ей небольшой голубой сверток. На форзаце книги было написано: «Возвращать не надо». На обложке – фото крупным планом: раскрытый гранат, зернышки сверкают, словно драгоценные камни.

Сейчас ее изъяли, пояснила миссис Эдельман, решение принимала не я. После гибели Мэри стали приходить люди, просили книгу. Но потом, когда на вас ополчились ведущие на всех каналах, люди испугались. Спрашивали: разве можно держать такое в библиотеке? Если автор экстремистка, вдруг книга попадет в руки детям? В итоге наверху решили, что проще будет ее изъять. Мэр запаниковал. Друзья мне рассказывают, что и в других местах то же самое творится. И не только вашу книгу изымают – все, что хоть отдаленно связано с Китаем. И с Азией. Все, что может представлять опасность.

Это же трусость, возмутилась Маргарет, а миссис Эдельман ответила: у них тоже дети есть, сами понимаете.

Они надолго замолчали.

А что ваш сын? – спросила миссис Эдельман. В новостях говорили, у вас сын есть. Сколько ему?

Девять, ответила Маргарет. Летом будет десять.

В наступившем молчании она пыталась представить день рождения Чижа. Будет ли торт? Со свечами? Как будут праздновать? Вспомнит ли он о ней? Но ей рисовалась лишь темная комната, больше ничего.

Значит, пока вас не устранили из его жизни, вы устранились сами.

Маргарет молча кивнула.

Мэри это поразило в самое сердце, продолжала миссис Эдельман. То, что детей отбирают, чтобы заткнуть рты родителям, – и ни слова в новостях. Все молчат, будто ничего не происходит, мол, так им и надо. Тем, у кого детей отобрали.

В новостях показывали лишь отдельные случаи – те, где все очевидно и правильный ответ напрашивается.

И сколько таких? – спросила Маргарет.

Больше, чем вы думаете, сказала миссис Эдельман. И под прицелом не только участники протестов. Все, кто против ПАКТа. И с каждым днем их все больше.

Маргарет встрепенулась, будто поймала волну, которую прежде не улавливала. За окном стемнело, библиотека уже закрылась. За это время больше никто не зашел.

Теперь посетителей поубавилось, сказала миссис Эдельман. Боятся. Если кто и заглянет, то надолго не задерживаются – берут что нужно, и до свидания.

Где мне их искать? – спросила Маргарет. Те семьи. Как на них выйти?