Мы обсудили действия Иисуса и его слова. Но их одних было бы недостаточно, чтобы побудить его учеников к выводу о его божественности, если бы не третий фактор: то, кем он был.

«Мы видели славу Его». «На свете есть, – пишет Достоевский, – одно только положительно прекрасное лицо – Христос, так что явление этого безмерно, бесконечно прекрасного лица уж конечно есть бесконечное чудо».

Безусловно, больше всего в учениях Иисуса впечатляет не то, что он проповедовал их, а то, что, по-видимому, он жил согласно им. Судя по сведениям, которыми мы располагаем, вся его жизнь была образцом смирения, самопожертвования и бескорыстной любви. Высшее свидетельство его смирения заключается в том, что невозможно в точности определить, какого мнения Иисус был о самом себе. Его заботило, что люди думали о Боге – о природе Бога и о воле Божией для их жизни. Да, это косвенным образом говорит нам кое-что о самовосприятии Иисуса, но очевидно, что он ценил себя ниже Бога. «Что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог». Невозможно читать то, что Иисус говорил о самоотверженности, и не чувствовать при этом, что в нем самом вовсе не было гордыни. То же относится к искренности. Сказанное им по этому вопросу мог произнести только тот, в чьей жизни отсутствовало лукавство. Истина была для него подобна воздуху.

На страницах Евангелий Иисус предстает сильным и цельным человеком, в котором не было, по чьему-то выражению, никаких странностей, кроме странности совершенства. Ему нравились люди, и те отвечали ему взаимностью. Его любили – горячо и многие. Привлеченные к нему не только харизмой, но и состраданием, которое ощущалось в нем, люди окружали его, тянулись к нему, следовали за ним. Он останавливается у Галилейского моря и, уступая настояниям людей, обращается к ним с лодки. Он назначает день, и толпа в несколько тысяч человек собирается, забыв про обед, и не расходится, пока вдруг не обнаруживает, что проголодалась. Иисус вызывал отклик в душах – но откликался и сам. Он чувствовал их просьбы, их мольбы – неважно, богатыми они были или бедными, молодыми или старыми, святыми или грешниками. Мы уже видели, как он пренебрегал барьерами, которые обычаи воздвигли между людьми. Он любил детей. Ненавидел несправедливость за то, что она делала с теми, кого он ласково называл «Моими меньшими» (Мф 25:40). Ненавистнее всего ему было лицемерие, потому что оно прятало людей от них самих и препятствовало подлинности, к которой он стремился в отношениях. В конечном счете, тем, кто лучше всех знал его, казалось, что это человек, в котором начисто исчезло человеческое эго, подчинив его жизнь воле Божией настолько, что эта воля проходила через него, не встречая преград. Доходило до того, что при виде Иисуса людям казалось, что они смотрят на подобие Бога в человеческом облике. Вот чем объясняется лирический возглас ранней Церкви: «Мы видели славу Его… полную благодати и истины» (Ин 1:14). Столетия спустя Шекспир облек ту же мысль в другие слова: