«Никогда человек не говорил так». Но не только поступки Иисуса побуждали его современников по-новому относиться к нему. То же самое делали его слова.

По поводу самобытности учений Иисуса велась бурная полемика. Вероятно, наиболее взвешенные взгляды высказал выдающийся еврейский ученый Иосиф Клаузнер. Если брать учения Иисуса по отдельности, писал он, можно найти параллели каждому из них либо в Ветхом Завете, либо в комментариях к нему, в Талмуде. Но если рассматривать их как одно целое, они обладают актуальностью, яркостью, живостью и самозабвением и, главное, – полным отсутствием проходных, посредственных компонентов, в итоге выглядят освежающе новыми.

Язык Иисуса, не говоря уже о содержании сказанного им, оказался сам по себе увлекательным предметом для изучения. Его простота, емкость и ощущение того, что жизненно важно, – признаки великой религиозной литературы, одних только этих качеств хватило бы, чтобы обессмертить слова Иисуса. Но этим их достоинства не исчерпываются. В них есть эксцентричность, на которую неспособны мудрецы, настроенные на значимость взвешенных суждений. Их страстность побудила одного поэта ввести особый эпитет для языка Иисуса, назвав его «исполинским». Если твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее. Если твой глаз встает между тобой и лучшим для тебя, вырви его. Иисус говорит о верблюдах, проходящих сквозь игольное ушко, и о людях, привередливо оцеживающих комара из своих напитков, и не замечающих, что вереницами глотают верблюдов. Персонажи его речей расхаживают с торчащими в глазу бревнами, высматривая в чужих глазах сучки. Он говорит о людях, жизнь которых снаружи – величественный мавзолей, а внутри смердит разлагающимся трупом. Этот язык предназначен не для риторики. Он сам – часть сообщения, порожденного его движущей безотлагательностью.

Вторая поразительная особенность языка Иисуса – его пригласительный стиль. Вместо того, чтобы говорить слушателям, что делать или во что верить, он предлагает им увидеть вещи иначе, уверенный, что в этом случае их поведение изменится соответствующим образом. Для этого требовалось работа с людским воображением – в большей мере, чем с их разумом или волей. Чтобы слушатели приняли его приглашение, место, куда их звали, должно было казаться им реальным. И поскольку наиболее знакомая этим слушателям реальность состояла из конкретных элементов, Иисус начал с этих элементов. Он говорил о горчичных зернах и каменистой почве, о слугах и хозяевах, о свадьбах и вине. Эти подробности придавали его учениям стартовый сигнал реальности: он говорил о вещах, которые были неотъемлемой частью мира его слушателей. Но завладев их вниманием, вызвав в них импульс согласия, Иисус продолжал продвигаться благодаря ему, в то же время придавая своей траектории неожиданный, бунтарский поворот. «Импульс согласия» – важное выражение, так как его глубочайший смысл заключается в том, что авторитетом своих учений Иисус назвал не себя и не далекого Бога, а сердца своих слушателей. По сути дела, он говорил, что его учения верны не потому, что исходят от него, или даже не потому, что Бог говорит через него, а потому (вопреки всем условностям), что сердца слушателей свидетельствуют истину в этих учениях.