Что же, в свете всего того, что мы разбирали, сказал бы Павел, если бы его спросили, что на самом деле произошло к шести часам вечера первой Страстной пятницы? Что нам об этом говорит текст 3:21–26? Какие выводы из него следуют?
Во-первых, Павел бы сказал, что изначальный замысел Творца, включавший в себя завет, о спасении мира от греха и смерти был осуществлен. Совершился новый Исход как исполнение обетований, данных Богом Аврааму. Во-вторых, он сказал бы, что это совершил сам Бог, в чем проявилась его верность завету (которое можно кратко обозначить словом «любовь», хотя Павел его не произносит до глав 5 и 8), когда смерть верного Мессии соединила в себе призвание Израиля и то, что Бог желал осуществить. В-третьих, в соответствии с темой «Исхода», он бы сказал, что все люди – как иудеи, так и язычники, – теперь сделались свободными: свободными от прошлых грехов, свободными вступить в единую семью завета. Они были свободно «объявлены оправданными», чтобы стать народом, получившим оправдание от Бога, и ожидать последнего дня, не опасаясь, что они будут осуждены (5:9; 8:1; 8:31–39). В-четвертых, Павел видел в этом новом Исходе решение проблемы грехов, которые стали причиной изгнания (точно так же думали все раннехристианские авторы, которых мы разбирали). Тут Песах и День искупления встречаются и сливаются. В-пятых, и это самое главное, Павел думал о Мессии, представителе Израиля, который «предан был за грехи наши», в свете сказанного в 53-й главе Книги Исаии. Когда решена проблема греха, «власти» теряют свою силу, а это, как мы видели, – ключ, который открывает все прочие двери.
Смерть Иисуса, представленную в данном отрывке, нельзя свести к слишком плоской привычной формулировке: «Мы согрешили; Бог наказал Иисуса; наша проблема решена». Нет, история слишком важна, именно Израиль стал тем местом, на которое легла тяжесть греха всего мира, который повторил изгнание Адама и Евы из Эдема на реках вавилонских. История важна потому, что новозаветное спасение – не бегство от мира пространства, времени и материи, но скорее искупление этого мира. Смерть Иисуса стала тем моментом, когда великие ворота человеческой истории, закрытые железной решеткой и заросшие ядовитыми сорняками, с шумом распахнулись, так что замысел Бога о примирении неба и земли стал наконец осуществляться. Мирт наконец заменил крапиву, а кипарис вырос на месте терновника.
Такой подход сохраняет все самое важное, что было в западной традиции толкования. Но он освобождает от языческих представлений о разгневанном Боге, который тиранит этот мир и склонен проливать кровь. Вместо этого Павел предлагает нам – тут и в других своих текстах – еврейское представление о любящем и щедром Боге-Творце, отдающем самого себя за жизнь мира. Разумеется, традиционное богословие много говорит именно об этом. Но контекст для этой наиважнейшей истины часто позволял «услышать» тут нечто иное. Разумеется, это отчасти объясняется окаменением сердец слушателей. Но, я думаю, тут есть и другая причина – то, что толкователи заменили полноценную библейскую историю иным искаженным повествованием. «Мессия умер за грехи наши