Отец Варсонофий призвал почти постоянно жившую в оптинской гостинице свою духовную дочь, интеллигентную старушку — жену варшавского генерал-губернатора Максимова, и попросил ее занять визитеров (графиня была с одной из своих компаньонок). Во время ее визита он сидел молча. «Были у меня как-то в прошлом году, — рассказывал старец в 1912-м, на Вербное воскресенье, — две дамы из интеллигентного круга и пронесли имя мое, яко зло [ср.: Лк.6:22]. За что, спросите? Нашли, что у меня в моленной слишком роскошно для Оптиной, а главное, не понравилась им большая картина Ангела, утешающего скорбную душу. Странные люди. Слово “роскошь”, кажется, к моей моленной уж совсем неприменимо: маленькая она, с низеньким деревянным потолком, но убрана прилично. Главное украшение ее — образа, а затем портреты почивших Оптинских старцев. <…> Старался я, чтобы моленная моя несколько напоминала небо, куда должна стремиться душа наша»486.

Вернувшись из Оптиной в столицу, графиня передала кому-то из членов Синода, что в келии старца Варсонофия роскошь (цветы и картины) и что гостей у него принимает и разливает чай дама… Дело, конечно, было не в этом, просто нужны были любые отрицательные штрихи, чтобы очернить обитель в лице наставника и старца, а если возможно, добиться и запрещения старчества. Это было в духе тех намерений, которые хотели бы осуществить враги Церкви. В «вину» старцу поставили и то, что он покрывает Нилуса и что сам он, старец, слишком опрятен (!), ходит чисто, а не во вретище… По этому последнему замечанию отец Варсонофий особенно недоумевал, говоря, что и все-то старцы всегда одевались просто, но не в рубище с заплатами…

Объявить решение Синода по множеству жалоб прибыл в Оптину пустынь 30 декабря 1911 года владыка Серафим (Чичагов), епископ Кишинёвский. 31 декабря он служил в монастыре всенощную. 1 января 1912 года он там же отслужил позднюю литургию и молебен. 2 января в начале 4-го часа он посетил скит, где братия встретила его в Иоанно-Предтеченском храме. В Летописи отмечено, что при этом «он в кратком слове к братии советовал терпеливо пребывать в скиту и, поддерживая друг друга братскою любовью и единением, не оставлять оный по какой-либо кажущейся уважительной причине. Преподавая архипастырское благословение, каждого лобызал в уста. Осмотрев затем новый храм, владыка проследовал в келию скитоначальника для уединенной беседы с отцом игуменом [Варсонофием] и в начале 5-го часа отбыл в монастырь»487. 4-го владыка Серафим уехал.

Позднее отец Варсонофий говорил: «Когда епископ Серафим вздумал перевести меня из Оптиной, то говорил, что надо отцу Варсонофию дать более обширный круг деятельности, а то он в скиту совсем закиснет. А я именно хотел “закиснуть” в скиту»488… Решением Синода старец Варсонофий был переведен из скита Оптиной пустыни настоятелем Старо-Голутвина Богоявленского монастыря, что близ города Коломны, с возведением его в сан архимандрита. Старец говорил: «Началось с того, что были доносы на архимандрита [Ксенофонта] о порубке лесов. Скит был в стороне… Доносы были ложны, леса оказались целы. Скит вступился за архимандрита и его отстоял. Тогда враг напал на грешного игумена Варсонофия и, как видите, изгнал его из Оптиной пустыни. <…> Воле Святейшего Синода я повинуюсь как воле Божией, только просил себе милости оставить меня здесь простым монахом, но было отказано»489.