Отец Лаврентий предупреждал, что нелегко добиться от отца Досифея ответа на вопросы: “Как быть?”, “Что в данном случае надо сделать?”. Обычно он говорил: “Да вы обратитесь к кому-нибудь более опытному, чем я”. Отец Лаврентий объяснял это отчасти смирением отца Досифея, отчасти испытанием веры вопрошающего.

Народу в церкви было мало. Началась исповедь. Я перечисляла свои основные грехи и как-то случайно, вскользь, упомянула, что мне нравится один человек (не считая это грехом)… Но он был женатый, и это в моих глазах исключало его из “списка живых”. Отец Досифей меня остановил (я, было, перешла на другое) и мягко потребовал, чтобы я обещала не думать об этом человеке. Я сказала, что не могу дать такого обещания, потому что знаю, что буду все равно думать о нем. Но отец Досифей настаивал на своем. Потом он стал говорить о другом и снова спросил: “Обещаете ли не думать?”. Я — опять свое… Потом он опять задал этот вопрос и сказал, что не может дать мне отпущения грехов, пока я не пообещаю… Я, скрепя сердце, дала такое обещание. Отец Досифей стал молиться, и с меня это увлечение тут же соскочило, как скорлупа, и тот человек перестал для меня существовать. После я встречала его, но совершенно безразлично».

Другой отрывок из тех же воспоминаний: «После заключения отец Досифей поселился в Орле и жил замкнуто, почти никого не принимая. Здесь с ним была обслуживавшая его и в Козельске мать Анастасия. Я ездила к нему в Орёл два или три раза. В 1937 году он был арестован и бесследно исчез. С Настей (матерью Анастасией) же я случайно встретилась в лагере в Мариинском осенью 1938 года и после этого поддерживала с ней связь. После освобождения она вернулась в Козельск, где прожила несколько лет и после кончины отца Мелетия (оптинского иеромонаха, духовника шамординских сестер) переехала в Караганду, так как там жил оптинский схиархимандрит отец Севастиан, где и находилась до своей кончины653.

В январе 1935 года я ездила на несколько дней к отцу Досифею в Орёл. Когда надо было уезжать, отец Досифей захотел меня проводить. Мы вышли из дома, и я собиралась идти обычным путем на вокзал, но отец Досифей предложил идти нам по железнодорожным путям. Я ему возразила, что по путям запрещено ходить и может выйти неприятность, но он сказал: “Ничего, ничего, мы пойдем по полотну железной дороги”. Но чтобы добраться до этого полотна, надо было перейти через очень крутой и глубокий овраг. Перед тем была жуткая гололедица, и весь крутой склон оврага был покрыт толстой коркой льда. Мне тогда было около 30 лет, я была вполне здоровый человек. Но когда я посмотрела на эту кручу и глубину, мне стало жутко… Но отец Досифей, подбадривая меня, взял меня за руку и стал спускаться первым, а я опиралась рукой на его руку и ногой упиралась в его ногу, которая казалась приросшей ко льду. Так мы спустились шаг за шагом с горы, и этот маленький старичок, ходивший мелкими шажками, с виду такой слабенький и больной, вдруг обрел силу исполина и держался на этой круче, как на полу. Так, опираясь на его руку и об его ногу, я благополучно сошла вниз. Вверх же он шел — нет, вернее, летел! — первым, таща меня на буксире.