22 декабря 1957 года отец Севастиан архиепископом Петропавловским и Кустанайским Иосифом (Черновым), проведшим двадцать лет в лагерях, был возведен в сан архимандрита. Одна прихожанка вспоминала: «Служил батюшка Севастиан. Я тихонько стояла и слушала. И в моей юношеской душе такое произошло перерождение, у меня захватило дух от неземного чувства радости… Батюшка очень любил оптинский напев, иногда сам приходил на клирос и пел. Хор был женский… Как такового монастыря здесь не было, но дух монастырский был присущ. Община была небольшая, монахинь было десять или двенадцать, но были и тайные. Батюшка любил длинные службы. В нашем храме ничего не опускалось, не сокращалось. Дух Оптиной пустыни батюшка старался водворить в этом храме»656.

Отец Севастиан говорил, что здесь, в Михайловке (где был его храм), у него Оптина, а есть и скит — в поселке Мелькомбинат, который заселялся его чадами, всякой беднотой. Он ездил туда часто, служил там молебны, и с какой радостью, как родного отца, все встречали его там! Однажды, узнав, что в Одессе находится в тяжелом положении парализованный оптинский иеромонах, желающий переселиться к нему в Караганду, отец Севастиан немедленно перевез его и поселил в маленькой хижинке, где за ним устроен был нужный уход. Через два года он скончался. Отец Севастиан никогда не забывал об Оптиной пустыни. И в его словах часто слышались оптинские присловья, в частности старца Амвросия: «В теплый летний день летит жук и гудит: “Мои поля, мои луга, мои леса…”. Но вот подул ветер, полил дождь, жук прижался под листком и жалобно пищит: “Не спихни меня!..”» (не дословно по старцу Амвросию). И на вопрос «Как нам жить?» — часто отвечал словами того же старца: «Жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать и всем мое почтение!».

В Михайловском храме отца Севастиана столько было оптинского, что простодушные прихожане иногда говорили, что его, наверное, «заберут в Оптину»…

В 1952 году отец Севастиан вызвал в Караганду монахиню Агнию (Александру Васильевну Стародубцеву), бывшую насельницу Знамено-Сухотинской обители и духовную дочь старца Варсонофия. Она была замечательная иконописица. Для старца Варсонофия она написала его портрет, который увидел хозяин московской Третьяковской галереи и просил продать его ему. Но портрет был при старце, а незадолго до кончины в Старо-Голутвином монастыре он вернул его матери Агнии. Она привезла его в Караганду, и там он был в ее келии на стене до ее кончины. «Не я писала этот портрет, — говорила она. — Отец Варсонофий писал моей рукой». Она была прозорливой, много было таких случаев, но, конечно, старалась этот свой дар прикрывать. Отца Севастиана она хорошо знала по Оптиной, говорила, что он был красивый, со светлым лицом, приветливый. Что старец Иосиф любил его и говорил: «Он нежной души…». В Караганде она написала множество прекрасных икон — не только для храма, но и для правящего местного епископа.