Одна женщина попросила батюшку помолиться о ее душевнобольной подруге, прошедшей (как и она сама) через лагерное заключение. Батюшка выслушал ее и сказал: «Она неправославная ведь, и неверующая». «Я поразилась, — пишет просившая. — “Да, — сказала я, — она лютеранка…” Отец Севастиан все же молился о больной, и ей стало гораздо лучше»661.

Был случай, когда шофер, везший людей, пустился обгонять другой автобус, да так, что людей стало трясти, и мотать, и бить об стенки. «Батюшка отец Севастиан! Спаси! Помоги!» — мысленно взывала одна женщина. И все обошлось. «На другой день… я приехала в Михайловку, — вспоминает она, — и ждала в сторонке, когда батюшка пойдет в церковь. Я хотела ему рассказать, сколько страха мы вчера натерпелись, а он сам спрашивает: “Это вы вчера мне кричали: Батюшка, спаси да помоги?” — “Да, батюшка, я”, — “Так надо же, когда меня зовешь, все говорить: кто зовет, от чего спаси, а то мне же трудно. Слышу: Спаси! — а кого? От чего? Ну, благополучно доехали?”. Я просто обомлела: “Благополучно, батюшка”. Чудеса у батюшки все время, только не всегда их видим»662.

У одной женщины племянник упал с велосипеда, повредил бедро, заболел. Было несколько операций, но он потерял движение, ослабел, высох. Она вспоминает: «Вдруг батюшка сам меня спрашивает: “Ольга, у тебя кто-то болеет?” — “Да, — отвечаю, — племянник”. Воскресенье подходит, я прихожу в храм, батюшка спрашивает: “Привезла мальчика? Что же ты до дела не доводишь? Почему ко мне его не несешь? Люди ко мне из Москвы, Петербурга едут, а ты рядом и не несешь его ко мне. Вот прямо сейчас иди в больницу и на руках неси его ко мне”. Я пошла в больницу, там была с мальчиком его мать. Мы взяли Мишу и на руках по очереди донесли его до церкви. Дело было перед вечерней. Занесли в храм, поднесли к батюшке, батюшка зовет: “Ми-ишенька, Ми-ишенька!”. А он только глазами повел и лежит как плеть, весь высох, безжизненный. Батюшка говорит: “Поднеси его к иконе Святой Троицы в исповедальной”. Я поднесла. Батюшка велел, чтобы поставили стул, и говорит: “Поставь Мишеньку на стул!”. Я — в ужасе! У ребенка руки и ноги как плети, как он встанет, он ведь уже полумертвый! Батюшка тогда зовет мать и говорит: “Вы его с двух сторон держите и ставьте. Смелее, смелее!”. Поставили его, ножки коснулись стула, а мы с двух сторон держим, вытягиваем его в рост. Затем батюшка позвал еще монахинь и сказал им: “Молитесь Богу!” — и сам стал молиться. Мы держим Мишу, и я смотрю: он твердеет, твердеет, прямеет, прямеет, выпрямился и встал на свои ножки! Батюшка говорит: “Снимайте со стула, ведите его, он своими ножками пойдет”. И Миша пошел своими ножками»663.