931 Хотя в тексте прямо не сказано, система восьми лучей уже относится к владениям Амитабхи. Там растут чудесные деревья, как и подобает райской обители. Особая важность придается водам во владениях Амитабхи. В соответствии с октогональной системой они распределены по восьми озерам. Источником этих вод выступает центральный драгоценный камень Чинтамани, «жемчужина желаний», символ «труднодостижимого сокровища»[894] и наивысшей ценности. В китайском искусстве он предстает лунным образом, который часто связывается с драконом[895]. Чудесные звуки вод составляют две пары противоположностей, выражающих основные догматические истины буддизма: страдание и не-существование, изменчивость и не-Я. Всякое бытие полно страдания, а все, что цепляется к «Я», преходяще. От всех заблуждений освобождают учения о не-бытии и о бытии не-Я. Журчащая вода в некотором роде подобна учению Будды как таковому; это освобождающая вода мудрости, aqua doctrinae (вода вероучения) по выражению Оригена. Источником этих вод и несравненной жемчужиной является Татхагата, то есть сам Будда. Отсюда проистекает воображаемая реконструкция образа Будды: вместе с его возвышением в возбужденной психике йогина появляется понимание того, что Будда есть не кто иной, как сам медитирующий. Из «собственных сознания и помыслов» возникает не только образ Будды, но и душа, созидающая эти мысленные образы; она и есть сам Будда.

932 Образ Будды помещен в круглый лотос, в центр восьмиугольной земли Амитабхи. Будда наделен великим состраданием, посредством которого он «улавливает все существа», в том числе медитирующего, то есть саму внутреннюю сущность Будды, которая проступает и выявляется в видении как самость медитирующего. Последний испытывает себя как единственно сущего, как высшее сознание, даже как Будду. Для достижения этой цели и нужен весь этот трудный путь духовных упражнений по реконструкции, призванной помочь освободиться от искажающего «Я»-сознания, что причастно к полной страданий иллюзии мира; человек должен достичь иного полюса души, при достижении которого мир как иллюзия исчезает.

* * *

933 Наш текст вовсе не является музейной древностью: в других подобных текстах и во многих других формах все вышеописанное живо в душе индийцев. Эти формы пронизывают их сердца до мельчайших деталей, и такая жизнь кажется европейцам совершенно чуждой. Индийская душа была сформирована и воспитана не буддизмом, а йогой. Сам буддизм есть порождение духа йоги, которая много старше и универсальнее той исторической реформы, которую осуществил Будда. С этим духом так или иначе должен сдружиться всякий, кто стремится понять изнутри индийские искусство, философию и этику. Наше привычное понимание, основанное на наружном, внешнем, здесь отказывает, безнадежно расходится с сутью индийского духа. Но в особенности мне хочется предостеречь от столь частых ныне попыток подражания восточным практикам. Как правило, из этого не выходит ничего хорошего, кроме искусственного отступления нашего западного рассудка. Конечно, если человек готов во всем отказаться от Европы и действительно сделаться йогином, со всеми вытекающими из этого факта этическими и практическими последствиями, если он готов сидеть в позе лотоса на шкуре газели под пыльным баньяном и проводить свои дни в безмятежном не-бытии, то по поводу такого человека я буду вынужден признать, что он постиг йогу на индийский манер. Но тому, кто на это не способен, не следует даже притворяться, будто он понимает йогу. Он не может и не должен отрекаться от своего западного рассудка; напротив, должен его укреплять, чтобы опытным путем, без подражательства и обезьянничанья, усвоить из йоги ровно столько, сколько вообще возможно для нашего рассудка. Ведь тайны йоги значат для индийца столько же, или даже больше, сколько значат таинства христианской веры для нас; мы не позволяем чужакам смеяться и осквернять наше mysterium fidei (таинство веры), и нам не пристало недооценивать или принимать за абсурдные заблуждения эти диковинные индийские представления и практики. Тем самым мы лишь закроем себе доступ к разумному их пониманию. Правда, у себя в Европе мы настолько далеко зашли по этому пути, что даже духовное содержание христианских догматов в ощутимой степени скрылось за рационалистическим и «просвещенческим» туманом. Поэтому мы с такой легкостью недооцениваем все то, что нам незнакомо и непонятно.