Тургенев тоже в своем Базарове вывел классический тип революционера – пусть и назывался он нигилистом. Ведь главное во взглядах Базарова – отрицание. Отрицает он все: начиная с брака и кончая Богом. Отрицание, разрушение становятся для нигилиста самоцелью.
В Чехове можно тоже увидеть пророка революции: но не в том смысле, что он ее предвидел, а в том, что он очень чутко уловил повисшую в стране странную и страшную атмосферу непреодолимой обособленности людей друг от друга, невозможности взаимопонимания, атмосферу евангельского предапокалиптического «охлаждения любви» последних времен. И эта атмосфера больше, чем любой внешний враг, таила в себе будущий взрыв. Ее можно прочувствовать в большинстве чеховских произведений.
Но крупнейший художественный пророк будущей катастрофы – все-таки Достоевский. Он мечтал написать роман об Иисусе Христе. И написал «Идиота». Евангельский Христос, конечно, не таков, Он не был юродивым, как князь Мышкин, но что-то великому писателю удалось уловить. Это печать света: в присутствии таинственного князя всем в Петербурге становилось хорошо.
Варшавский вокзал в Петербурге, куда хмурым ноябрьским утром прибыл Мышкин, – это образ реки Иордан, откуда началось служение Христа. Реакция на Мышкина иллюстрирует обезверивающееся общество. «Бесы» смогли здесь свободнее действовать именно из-за этого. А декларация будущего воцарения антихриста в России (или предтечи антихриста) – это глава из последнего великого романа писателя, «Братьев Карамазовых», – «О Священном Писании в жизни отца Зосимы»: