Воины-христиане отказались участвовать в языческих жертвоприношениях. Сначала их уговаривали, потом соблазняли и в конце концов загнали в замерзшее озеро. Фашисты были всегда. Их предки из IV века поставили на берегу озера баню, готовую принять «остудивших» свое рвение солдат. Но из ледяного озера никто не выходил. Страдальцы поддерживали друг друга, и это так трогательно изображено на иконе: вот юноша совсем ослабел, но крепится, склонившись на плечо брата. Один все-таки поддался искушению и, обезумев от холода, бросился в теплую баню. Взошел на берег, кинулся к избушке и тут же умер на месте. Тогда солдат из охраны снял с себя одежду и добровольно вошел в озеро к мужественным воинам.

Память сорока мучеников прославляли еще в глубокой церковной древности. Есть знаменитая проповедь Василия Великого, есть подробные жития, где по законам жанра сообщаются витиеватые монологи страдальцев. Однако почему-то их подвиг мне всегда представлялся окутанным благородным безмолвием. Мучители много говорят, тираны терзают своих жертв не только тюрьмами, но и речами. Настоящий подвижник — делатель, а потому не многословен. Он позволяет поступку говорить за него.

Через полторы тысячи лет после подвига сорока мучеников в другой стране другие мучители пытали ледяной водой других солдат. В 1945 году в концлагере Маутхаузен фашисты почти сутки обливали холодной водой на февральском морозе четыреста офицеров Красной армии. Среди них был мой герой и тезка — генерал Дмитрий Михайлович Карбышев. Не простой офицер советской армии, но выдающийся ученый-фортификатор. Он попал в плен к фашистам в августе 1941 года и четыре года провел в лагерях. Враги пытались склонить его на свою сторону уговорами, посулами и угрозами. Видя, что Дмитрий Михайлович не идет на сотрудничество, ему предложили работу ученого — тихий кабинет, библиотеку, научные семинары — никакой войны, никаких сражений, а значит, и Родину он будто бы и не предает. В ответ фашисты услышали:

— Мои убеждения не выпадают вместе с зубами от недостатка витаминов в лагерном рационе. Я солдат и остаюсь верен своему долгу. А он запрещает мне работать на ту страну, которая находится в состоянии войны с моей Родиной.

После этих слов Карбышева зверски пытали, а потом убили в числе других советских героев.

— Можно ли в одном тексте поминать христианских мучеников и советского героя? Не кощунство ли это? Не вводят ли читателя в соблазн такие сравнения? Ведь Карбышев страдал не за Христа, а за Родину. Это две разные истории из двух разных миров.

А мне так не кажется. В обоих случаях герои сознательно шли на смерть за свои убеждения. Если для современных христиан сорок мучеников стали легендой, то пусть хотя бы подвиг нашего почти современника напомнит нам, что человек по-настоящему жив только тогда, когда ему есть за что умереть.

Мир стал комфортным. Мы ищем удобства и безопасности и легко позволяем себе предавать не только убеждения, но и друзей, детей, любимых. Все можно извинить, каждого можно понять, простить и оправдать. И тонем мы в своем лукавом многословии.

«Мои убеждения не выпадают вместе с зубами».

Эти слова звенят у меня в ушах. Скромный человек, который раз и навсегда сделал свой выбор и просто не позволял себе даже рассматривать какие-то иные версии. Советский офицер, верный своей Родине даже до смерти. Почему же нам, христианам, не взять у него урок верности, ведь так у нас плохо сейчас с этой верностью! Наши убеждения рассыпаются даже раньше зубов. Священники с легкостью снимают с себя сан, христиане перебегают в ряды агностиков, а потом и циников-атеистов; модные философы-эрудиты на страницах с бесконечными ссылками и примечаниями доказывают, что истины нет, это всего лишь полезная фикция или устаревшее философское понятие, которому нет места в инструментарии современной мысли. Есть «практики себя», их бесконечное множество, ни одна из них не может претендовать на истину, элементы складываются в причудливый узор и снова рассыпаются. Нет святых, нет и грешников. Все — игра и скука. Нет Родины, нет веры, нет Бога, нет доброты. А значит, невозможно кощунство и предательство. Если не за что умереть, то и убить не за что. Не за что и жить. Чего вы так суетитесь? Зачем вы так агрессивны? Будьте терпимее — перестаньте быть собой.

А на берегу — теплая баня. Светится огнями. Что же плохого в теплой бане? Разве я не человек, разве не имею права на простое человеческое счастье?

Только нет там жизни. И тепло фальшивое. И свет больной. А вместо счастья — пустота и безымянность.

Нелегитимный Спаситель

Нелегитимный Спаситель

Мой маленький племянник помогал на огороде бабушке. Забавно, но с достоинством носил какие-то досочки, палочки, подносил грабельки, словом, помогал с той подлинной серьезностью, на которую способны только малыши.

— Бабушка, я правда помогаю?

— Да, Тёмушка, ты настоящий помощник.

— А я правильно складываю?

— Правильно, Тёмушка.

— А я вот это хорошо сделал?

— Ты у меня молодец!

— Бабушка, а я хороший?

— Ты самый хороший мальчик на свете!

Ребенку очень нужно знать, что он все делает правильно. Важно знать, как правильно, что такое хорошо, как это — хорошо, как это — правильно. Но вот что я заметил: «правильно» как позитивная оценка как-то незаметно покинула наш словарь. Теперь она живет почти всегда только в детской речи, причем в речи очень маленьких детей.

Из наших оценочных суждений незаметно исчезло слово «правильный». И даже более, оно переместилось в разряд отрицательных оценок, если не порицательных. «Правильный человек» звучит иронично. Поэтому мы охотнее говорим: «красиво», «полезно», «восхитительно», «оригинально» и очень редко — «правильно». И в этом забвении правильного чувствуется какое-то идейное распутство.

Есть замечательный фильм венгерского режиссера Золтана Фабри «Пятая печать». Многослойная философская картина, о которой следовало бы говорить подробно и без спешки. Помяну лишь один из моментов.

Венгрия. 1944 год. Идет война. В городе звучат выстрелы и взрывы, проходят облавы, люди исчезают бесследно. В маленьком кабачке собирается компания друзей выпить по стаканчику запрещенного вина и поговорить по душам. Четверо друзей. Люди обычных профессий: часовщик, книготорговец, плотник, хозяин кабачка. Не гении и не святые. Один содержит любовницу, другой одержим наживой, третий — человек малоинтересный и приземленный. Четвертый — часовщик, любитель философских размышлений. В середине фильма зрителю сообщают, что этот философ-часовщик тайно на своей квартире собирает брошенных детей, чьи родители погибли, участвуя в Сопротивлении. Свою тайну он не доверяет даже друзьям. Но в этот уютный вечер, когда товарищи предаются неторопливой беседе, всех четверых арестовывают и ведут в тюрьму. Там их ждет по-настоящему сатанинская пытка. Сначала их жестоко и бессмысленно бьют. Потом изысканно одетый и хорошо образованный мучитель с помощником ангельской внешности обещает отпустить друзей, если они дадут две пощечины приговоренному к смерти подпольщику, который растянут посреди камеры, словно висит на кресте. И вот — эти «маленькие люди» ведут себя неожиданно и непредсказуемо.

Один из друзей, торговец книгами, бросается к приговоренному, но останавливается как вкопанный, не в силах ударить. Его уводят, он обречен. Подскакивает второй, но алчный и мелочный, как нам казалось, хозяин кабачка не дает ему ударить и сам кидается с кулаками на тюремщиков. Его убивают. И лишь часовщик наносит эти две жуткие пощечины. Последние кадры фильма: он на свободе, бредет по утреннему городу, который начинают бомбить. В глазах — отчаяние и пустота.

Сложная картина, не так ли? Подпольщик обречен, он все равно погибнет, его вот-вот расстреляют, он в беспамятстве. Часовщика ждут дети, которых, он знает, никто, кроме него и его помощницы, не накормит и не досмотрит. Часовщик полагает душу свою за детей. А его друзья, люди простые и неразвитые, кричали: «Так нельзя!» Они не могли объяснить, почему нельзя, не могли обосновать свою позицию. Им не хватало слов и философской сноровки. Однако они кожей чувствовали, что это неправильно.

Почему часовщик спасал чужих детей? Какое ему было дело? Потому что так — правильно, правильно жертвовать своим покоем и рисковать жизнью ради деток. И часовщик взял на себя этот подвиг. Он отдал бедным детям и свое время, и свои средства, зная, что рискует жизнью. Пощечины подпольщику — ради детей. Ради них он идет на настоящее кощунство, жертвует покоем своей совести, берет грех на душу. Он полагает, что выбрал меньшее из зол, буквально положив душу за ближних. Но бывают такие минуты, когда над человеком совершается суд правды, и на этом суде не работает этика меньшего зла. Ты или на стороне добра, или на стороне зла. Либо хлеб, либо Крест.

Этические задачи не имеют решения. Они и не предполагают ответа. Важен сам вопрос, сам вызов и проблема. Ее решение для меня однозначно, и пусть каждый сам ищет свой ответ: хлеб или Крест.

Крест — символ смирения Бога. На Кресте — Бог беззащитный и обездвиженный. Нагой Бог, Бог, позволивший сорвать с Себя все покровы. На Крест Господь идет добровольно, из любви к людям. Бог, пригвожденный к древу, — символ христианства. Однако у нас мог быть и иной символ.