Все слово третье посвящено описанию того, как вредно молодому монаху соприкасаться с миром, как это его расслабляет, расхолаживает, вселяет сомнения и, самое главное, напоминает ему о забытых уже и преодоленных страстях и падениях. Чтобы сберечь огонь любви к Богу, очень трепетный и весьма редкий огонек в нашем мире, Лествичник советует на определенной ступени подвига научиться отказывать себе в родственных чувствах. Так поступают и солдаты, и никто их в этом не укорит. Причина этого удаления — не жестокость и злоба, а педагогическая задача — помочь молодому иноку закрепить доброе намерение:

«Мы удаляемся от близких наших или от мест не по ненависти к ним (да не будет сего), но избегая вреда, который можем от них получить» (3: 13).

«Лествица» вовсе не учит ненависти или садизму — подойдите к иконе Лествичника и попросите у него прощения за такие мысли.

«Лествица» — педагогическая поэма, памятник пастырской любви и подлинной христианской мудрости.

Милость к падшим

Милость к падшим

В биографии Марии Египетской есть две странные черты, которые всегда меня озадачивали. Во-первых, как девочка двенадцати лет, отдавшись распутству, погрузившись в этот водоворот мерзостей, ни разу не испытала укоров совести? Ведь житие подчеркивает именно эту натуральную беспечность в блуде, которой отличалась будущая пустынница. У Достоевского есть Соня Мармеладова, у Мопассана мадам Пышка и многие другие, часто написанные с натуры, персонажи, которые, несмотря на «своеобразный» образ жизни, все-таки понимали, что тонут в грязи и предаются мерзостям. Мария Египетская жила в Александрии в конце V века. В городе было множество христианских церквей, святынь, рядом в пустыне обитали выдающиеся подвижники, а Мария жила словно в языческой древности, словно «дитя полей», будто бы и не было возвещено Евангелие всему миру.

Во-вторых, почему вдруг у человека открылись глаза, как у многолетней распутницы проснулся стыд, откуда ему было взяться? Это чудо. Это призыв на служение, и семнадцать лет отдала преподобная пустыне, чтобы искупить семнадцать лет греха.

Эти два вопроса — не просто литературный или богословский интерес. С каждым годом я все чаще встречаю людей, которые совершенно искренне не понимают, что такое грех, людей будто бы нравственно невменяемых. И я не знаю, как объяснить, что такое грех, даже не уверен, что это вообще можно как-то объяснить. Ведь и Марии никто не читал лекций о нравственности или соблюдении заповедей Божиих. Господь не пустил ее в церковь, и почему-то именно это сопротивление святыни внезапно открыло ей глаза.

Была ли Мария «падшей женщиной»? Чтобы пасть, надо на чем-то стоять, а эта девушка взрослела вместе с грехом. Было ли ей откуда падать?

«Падение» в монашеском словаре — это технический термин. Он означает особо тяжкий греховный поступок. Чаще всего в аскетических текстах этим словом описывают нарушение обета целомудрия. Человек стоял и вдруг упал. Люди ходят на двух ногах. Животные передвигаются на четырех. Гады ползают на чреве, пресмыкаются. Однако значение слова «падение» еще драматичнее: греческое «птосис», которое мы и переводим словом «падение», указывает еще и на убитых в сражении. «Птосимос» — павший, сраженный, убитый, труп. «Падение», «павший» — из военного лексикона.

Христианин сражается против духов злобы поднебесных (Еф. 6: 12). Перед началом монашеского пострига настоятель, как бы проверяя решимость постриженника, бросает к его ногам ножницы. Будущий инок поднимает их и решительно вкладывает в руки настоятеля. Это повторяется трижды. Потом настоятель делает «последнее предупреждение» перед постригом:

«Виждь, Кому обещаваешися, и к Кому приступаеши, и кого отрицаешися».

Принять постриг — бросить вызов дьяволу, открыто вступить в противоборство.

Но монашеский постриг выстроен по образцу таинства Крещения. Каждый христианин — воин Христов, а значит, он в зоне риска, он — под огнем противника, он может оказаться в числе павших.

Падение — еще не смерть, но смертельное ранение. В падении можно жить. Но грех — это «черная дыра», которая вытягивает из человека силы жить. Грех способен превратить живого и жизнерадостного человека в трупоносца, в мертвеца среди живых.

Нет в грехе радости. Нет там жизни. Одна иллюзия и обман. И если вдруг случится чудо и откроются у человека глаза, первое, что он увидит, — мертвеца. Я — труп среди трупов. Живу по привычке, двигаюсь по инерции, а жизни давно нет, она незаметно вытекла куда-то, испарилась. Я не просто мертвец, я тот, кто нанес себе смертельные раны. Когда меня убивали, я помогал мучителям, я был на их стороне, я тот, кто их позвал.

Причитания мертвеца, павшего на поле сражения, раненого, который еще способен звать на помощь, — вот содержание канона Андрея Критского. На пятой неделе поста этот гимн покаяния повторяется снова, теперь уже в полном объеме. Эта красивейшая служба начинается еще с утра, потому что в среду на Преждеосвященной литургии поются знаменитые двадцать четыре покаянные стихиры Андрея Критского.

Эти стихиры очень любят в монастырях. Их ждут каждый год знатоки церковного устава. Двадцать четыре короткие молитвы, которые заканчиваются одним и тем же припевом:

«Господи, прежде даже до конца не погибну, спаси мя».

Это крик о помощи. Это призыв умирающего. Это вопль павших.

Я — при кончине. Я — у самой грани. Меня затягивает пропасть.

«Господи, прежде даже до конца не погибну, спаси мя».

Чтение канона называют Марииным стоянием, потому что, подобно Марии, мы проходим несколько ступеней покаяния: идем от «беспечности распутства», которое всегда отмечено слепотой, нечувствием к своим грехам, к «зрению греха своего» и оцепенению перед образом Пречистой Девы — иконой чистоты и святости.

«Зрение греха» и жажда чистоты не исчерпывают труда покаяния. Есть и третья ступень: готовность к искуплению. Благоразумный разбойник, который бросился защищать Христа и получил от Него прощение и обещание рая, умирал под палящим солнцем, страдая от нечеловеческих мук. Он принимал их как искупление. Ведь об этом его слова: «Достойное по делом моим приемлю».

Подлинное покаяние и осознание своего падения пробуждают не отчаяние, а готовность к труду, к новому сражению, к искуплению. Святой Лествичник записал очень важные слова: «Признак прилежного покаяния заключается в том, что человек почитает себя достойным всех случающихся ему видимых и невидимых скорбей, и еще больших» (5: 38).

За семнадцать лет распутства святая Мария несла труд семнадцати лет жизни в пустыне. «Достойное по делом моим приемлю». Этот труд нужен не Богу. Господь прощает нас сразу, сколько бы мы ни падали. Этот труд искупления нужен нам. Не все мы готовы к подвигу, не у каждого хватит на это сил и решимости. Лествичник говорит о готовности к безропотному и благодарному принятию скорбей и болезней ради искупления своих падений. Так Господь доверяет нам труд самоочищения. В этом и есть смысл скорбей.

Но и готовностью к искуплению не исчерпывается покаяние. Самое главное, чему учит покаянный канон, — это милосердие, милость к падшим, а значит, и к себе.

Человека, кающегося по-настоящему, воистину ставшего на путь покаяния, отличает доброта, милосердие и снисходительность. Кающийся — тот, кто пережил падение и восстание, знает дыхание смерти, когда жизни остается совсем на донышке. Такой человек может сочувствовать другим падшим, и, кто знает, не потому ли Господь порой допускает наши падения, чтобы мы стали добрее и снисходительнее?

Утомленные выбором

Утомленные выбором

Каждый раз я должен просыпаться в пять часов утра, чтобы пойти на братский молебен. Так начинается утро в монастыре. Это самый тяжкий подвиг для меня, преданного друга подушек и кроваток.

Сижу на кровати, как ежик в тумане. Надеваю носок. Безвольно. Горько. С обреченностью глубоко несчастного человека.

— А какой смысл? Там — темно, холодно, а я поздно лег и поздно уснул. От недосыпания столько болезней! И преступлений! Совсем я себя не щажу! А потом — сходишь ты туда, помолишься, и целый день будешь «неваляшкой», и ничего не сможешь делать, все будет валиться из рук.

— Нет, ну что подумают братья? Надо идти.

Надевается второй носок.

— Вот-вот, подумай о братьях. Ты же знаешь, какой ты, когда не выспишься, — чистый Бармалей с пулеметами. Сердитый, надутый. Так должен выглядеть батюшка?

— Ну ведь все равно уже проснулся.

Попытка встать с кровати.

— Да. Иди. Конечно. Только кого ты сделаешь этим счастливее?

— Надо идти. У Леночки операция. Надо помолиться.

Включаю свет.

— А есть разница — когда молиться, в котором часу? Кстати, есть еще десять минут. Можно переставить будильник. Ты даже не в состоянии разобраться с будильником, как ты пойдешь в церковь?

— Так ведь на улице вот — свежо. Птицы поют.

Поиски зубной щетки.

Подобные диалоги, с настоящим накалом страстей и разгулом лукавства, происходят постоянно, и не всегда я оказываюсь на высоте. Но есть одна фраза, которая помогает мне справиться: «Савва, это не обсуждается». Работает не всегда, но поддерживает. И всякий раз благодарю Бога за то, что я не католический падре, ведь тогда бы еще и бриться утром пришлось. Вот это бы меня точно убило. Во всех смыслах.