— Да уж.
— Кaк можно шить сюртук, не зная живого человека, фигуру которого он станет облекать?
— Решительно не представляю себе.
— Я понимаю — пошить белье, как водится. На то есть белошвейки. Я бы представил себе примерку нижних панталон. Вы улыбаетесь. Но сюртук без примерки! Это профанация!
— Вас оскорбили в лучших чувствах.
— И я их выставил, не чинясь и не церемонясь. Но кто–то другой не выставит. И будет иметь с ними дело. Вот что меня угнетает. Это веяние нового времени. И нам еще предстоит от всего этого натерпеться печали.
— Как это верно…
— Но вот что случилось потом. Уж позвольте, я расскажу. Моя вера в мои собственные убеждения была подвергнута другому испытанию. И я почти поддался искушению, на которое меня толкали эти называющие себя силерами поборники безликого массового производства.
— Я слышал о них. Неприятные, вовсе не уважающие Традицию люди. Но что могло поколебать вашу веру?
— Один человек. Прошу вас… Сейчас подадут калиновки… Присядем, и я расскажу. Это удивительное приключение, которого я не ждал от ведущего мою судьбу духа. История о таинственном человеке.
Антаер и портной разместились в креслах.
Вскоре младший подмастерье, в обязанности которого входило исполнение работ по дому своего учителя, подал чашки с напитком.
* * *
Лендер потускневшим взглядом проводил паромотор Кантора, сверкающий матовыми бликами по черному лаку, и поднял взор на фасад здания Биржи практической истории.
На обширном фронтоне красовалось изображение памятного фрагмента из легенды — Урзус Лангеншейдт могучей рукой разрывает медвежью шкуру и половину ее отдает Грейту Шедоу.
В некоторых источниках говорилось, что легендарную шкуру воитель и основатель Мира жаловал со своего плеча верному соратнику целиком. Но историки придерживались той версии что Лангеншейдт ее все же разделил, демонстрируя тем самым не столько силу, сколько справедливость. Также считается, что в сем жесте отражено не столько великодушие, сколько символ делегирования власти и доверия сподвижникам.
Грандиозное изображение несколько грешило против исторической правды тем, что персонажи были обряжены в турнирные пластинчатые доспехи накладного серебра, принадлежавшие гораздо более позднему времени. Чешуя из крупных пластин в виде листьев дуба и вяза делала персонажей эпоса похожими на сосновые шишки. Скорее всего, в действительности доспехи были легче — из слоеной кожи на рыбьем клею.
Но цели своей барельеф достигал. Историки, вроде бы не являвшиеся блюстителями Традиции, не только не утрачивали с ней связи, но и являлись институтом, воплощавшим ее в новейшие времена.