Флай обычно не любил межсезонье, находя в нем нестабильность и сопутствующую душевную беспокойность. Весьма вероятно, потому, что всякие перемены в жизни были противны самой его натуре.

Он быстро освоился с воздухом свободы, будто и не было многих лет в застенке, побега и всего прочего. Будто бы просто исчезли куда–то годы жизни, минули, как сон, как небытие. А теперь появилась задача, которой он следовал.

Он изучал город. Знакомился с домами. Старался почувствовать самый уклад жизни обитателей. Немногое переменилось. Мелкие изменения — больше паромоторов, ставших совершеннее и богаче, несколько иные платья и украшения, тут и там выросшие высотные дома — не особенно бросались в глаза.

Казалось, что сильные страсти чужды жителям, ибо жизнь тиха и размеренна, стабильна и незыблема. Ничто не может изменить уклада, построенного на прочной основе Традиции. Но так не могло быть. Это иллюзия.

Например, после войны неслыханно укрупнились синдикаты. Слияние следовало за поглощением и соперничало только за соединение на равной основе. Вместо разветвленных цеховых объединений выросли настоящие колоссы, и все чаще можно было слышать «изготовлено мастерской (такой–то) под контролем синдиката (такого–то)».

Огромный город, такой как Нэнт и уж тем более Мок–Вэй–Сити, разъединяет людей. Здесь поневоле люди черствеют друг к другу. Нет участия в судьбе незнакомого соседа, нет общности. Но и житейские трудности здесь не напоказ. В обществе большого города легче скрыть от людей то, чего ты стыдишься. А стыдятся люди порою самых разных вещей.

Ужасным грузом может стать житейский неуспех. И если человек по какой–то причине стыдится того, что дела пошли не так, как он представляет это перед окружающими, то и удар судьбы он может не перенести. Но в большом городе, где внешняя успешность мало волнует людей, не близких тебе и незнакомых, легче скрывать свой гнев на ангела судьбы.

В то время как один человек способен украсть кошелек дабы избыть нищету своего кармана, но не в силах помыслить о причинении боли, другой способен на безумную жестокость только с тем, чтобы скрыть нищету души.

Флаю, в отличие, например, от Кантора, не было дела до людей в массе. Его интересовали только отдельные личности…

Вязы и липы стояли опушенные молодыми листочками. Их листву проходили насквозь солнечные лучи. Граненые оконные стекла разбрасывали блики. Город хорошел. Свет золотился. Тени лиловели и голубели.

Весенняя листва была одновременно легка и воздушна, производя вместе с тем впечатление дымки, тумана, зеленого марева среди ветвей.