— Цесаревич, говорят, не любит фортепьяно.

— Ну, написали бы пьесу для трубы. Ник, тебе не кажется, что все это слишком сложно? — спросил Герцен.

— Может быть, — пожал плечами Огарев.

— Факт номер два. Великий князь записал в альбом своей тете Александре Иосифовне четверостишие достойное пера, по крайней мере, Алексея Толстого. Если не Пушкина.

— Там перебой ритма в последней строке, — заметил Ник. — Так что не Пушкина. Александр Сергеевич в его возрасте и не такое писал.

Герцен печально посмотрел на друга детства. Стихи Огарева он печатал регулярно, но прекрасно знал им цену. Они были, конечно, идеологически выверенными, но поэтом Ник был посредственным.

— Вот именно, что Александр Сергеевич, — заметил Герцен.

— Кто-то за него пишет, — предположил Огарев.

— Кто? У тебя есть кандидатуры?

— У него необычная эстетика, — заметил Ник.

— Вот именно! Похожего ничего нет.

— Знаешь, «Мария», «Балаган» и «Никогда я не был на Босфоре» — словно написаны разными людьми.

— Да, последнее отличается. Но сравни «Бориса Годунова» и «Египетские ночи».

— Не столь различны, — сказал Огарев.

— «Мария» — видимо, более раннее. Год держал в столе, а потом придумал музыку и решил исполнить к маменькиным именинам. В любом случае друг от друга они отличаются меньше, чем от всего, что нам известно.

— Романс, как романс, — поморщился Ник.

— Это не романс, это молитва.

— Ну, это меня как раз нисколько не удивляет. Обычное романовское ханжество. Про Александра Александровича еще рассказывают, что он в церкви стоит, не шелохнувшись, не смеется, не отвлекается и истово крестится, как какой-нибудь раскольник, только что тремя пальцами. И еще удивляется, почему секулярные придворные под «Богородице, Дево» на коленях не стоят.

— «Балаган» — тоже ханжество? — поинтересовался Герцен. — Про сердце, которое «хранит все горести земли»?

— Нет, это не ханжество. Это Радищев.