Когда он закончил бинтовать густо залитую кровью грудь, изрубленные тяжелым лезвием дырокола мертвецы уже обуглились. Пламя стерло черты лиц, слизало волосы, сожрало одежду и наполнило воздух отвратительно сладким запахом паленой человечины – а твари все продолжали дергаться, никак не желая умирать окончательно. Обнаженные зубы клацали, побелевшие от жара глаза давно ничего не могли видеть – но, казалось, продолжали упорно следить за полуголым канторцем.

Дела у него обстояли плохо. Сломанная в двух местах нога, выбитое плечо, погрызенная ключица и дикая боль, которую не смогло приглушить даже крепкое пойло. Но, несмотря на все это, Торден был счастлив, что остался в живых. Счастлив, что выбрался из очередной смертельной передряги. А еще он был раздосадован и, самую малость, разочарован. Раздосадован на себя, за то, что утратил бдительность и позволил себя ранить. А разочарован…

Такой родной холодок в затылке, злобный взгляд между лопаток – он так и не вернулся, пока на поляне у цепа кипела стычка с мертвецами. И Торден чувствовал себя обманутым. Словно маленький ребенок, решивший похвастаться отцу дурацкой башенкой из кубиков, которую он сделал сам – лишь для того, чтобы обнаружить, что родитель давным-давно ушел из детской по своим делам.

Торден туго обмотал самодельную шину обрывками одежды. Сжав зубами обрывок кожаного ремня, вправил плечо об ствол обгоревшей ели, перепачкавшись сажей и сдавленно выматерившись. Попытался было поднять шляпу, но влажные от крови пальцы соскользнули по тулье, и головной убор шлепнулся обратно в грязь. Канторец вздохнул, закинул на плечо мешок с бумагами и, тяжело опираясь на переделанное в костыль копье, побрел через перепаханную ногами и залитую красным поляну в сторону опушки, где призывно поблескивал бронзой руль двухколесного скиммера.

Уже сидя в широком седле, кое-как примостив больную ногу на подножке и чувствуя задницей, как в недрах машины пробуждаются от сна эйносы, канторец в последний раз посмотрел назад. Задержался взглядом на догорающих останках, на искореженной туше цепа, на разбросанном повсюду оружии… Особенно долго он вглядывался в западный лес. И лишь убедившись, что на поляне не осталось никого живого, Торден крутанул рукоять на руле и медленно поехал к опушке, поминутно ругаясь и проклиная тупых дикарей и их непослушную технику.

– Он добрался до степи и поехал на северо-восток, – после недолгой паузы сказал Брак, буравя взглядом реку. – Раны были тяжелые, через несколько часов он потерял сознание и рухнул со скиммера, едва не убившись окончательно. Там, в степи, его и нашло семейство вольных торговцев. Незнакомец не был похож на кочевника, хотя рядом и валялся клановый скиммер, поэтому глава семейства решил рискнуть. Тордену здорово повезло, что кто-то из вольников неплохо разбирался в лекарском деле – мечущегося в горячке канторца выходили, подлатали, да так, что спустя неделю он уже мог самостоятельно передвигаться и даже не промахивался ложкой мимо рта. Канторец даже рассказал свою историю, целиком, благо делать ему в кузове трака все равно было нечего, а возвращаться на Аркензо он больше не собирался. Еще через две недели вольники закончили торговый маршрут, вернувшись в Доминион, а Торден на первом же цепе отправился на восток, выбрав пунктом назначения далекий, солнечный Кантор. Своих спасителей он отблагодарил трофейным скиммером, любимой шляпой и примечательным именным ножом, заявив, что прошлое его больше не держит, и пора думать о будущем.