Завтрак закончился. Голова была ясной и я позволил себе погрузиться в чтение газет. Затем, в третьем часу, я как и всегда отправился на прогулку.

Доктора велели много ходить, поэтому несколько часов в день я отдаю прогулкам. Маршрут всегда один. Сперва, через заросший усадебный парк, мимо сгнивших беседок, завалившихся на чернильную гладь пруда. Затем по мосту, на дорогу идущую через бескрайние поля овса.

Небо серое, но и его света хватает, чтобы в голове начала появляться боль. Я уже привык к этому и упорно продолжаю идти. Поля вдоль дороги бесконечны и абсолютно однообразны. Ничто не меняется вокруг. Сделай я один шаг или сто, или тысячу, или десять тысяч ничего не изменится вокруг. Я будто приклеен к этому пейзажу. Идти тяжело. Высушенная зноем дорога разбита. Вспышка боли в голове. Я ловлю себя на мысли что опять разговариваю сам с собой. Расстраиваюсь.

Все случилось на втором часу пути, когда на обочине показался небольшой валун с высеченным на нем крестом – старый межевой камень. Дойдя до него, я охнул и замер, непроизвольно нащупывая револьвер в кармене куртки.

Овес у обочины был смят и вытоптан. Земля и сломанные колосья в крови. Крови много, очень много. Я тяжело подошел к лежащему на земле парню. Его голубые глаза остекленело смотрят в серое небо. На руках, ладонях, груди всюду следы от ударов ножом.

Я пошатываюсь. Боль в голове нарастает, заполняя череп, из мира уходит цвет, и я шатаюсь, пытаясь устоять на ногах. Голова взрывается болью, в глазах темнеет, а потом тьма начинает сгущаться, обращаясь в ломкую тень медленно поднимающуюся из овсяного поля. Я не могу различить ее черт, но чувствую как она неотрывно глядит на меня. Она надвигается, быстро, неумолимо. Я кричу, но не чувствую собственного крика. Я отступаю, но расстояние до тени становится лишь меньше. Я выхватываю револьвер.

Грохот выстрела разрывает тишину, и в мир хлещет солнечный свет. Все успокаивается. Нет ни тьмы, ни тени, ничего. Только бескрайнее овсяное поле. Только стаи поднимающихся ворон. Только ржавая черточка церковного шпиля на горизонте. Только мертвый парень смотрящий голубыми глазами в бескрайнее серое небо.

Игорь Аврельевич встретил меня во дворе усадьбы.

— Константин? Что случилось? — помещик встревоженно взглянул на мое лицо. — Вам опять стало плохо? Нужен доктор?

Я отмахнулся, и в изнеможении прислонившись к подгнившей колонне усадьбы, быстро рассказал об убийстве возле межевого камня. Серебрянский не стал тратить время на лишние вопросы. Кликнув слуг он велел запрягать старенькую пролетку. Сев на ее порядком потертое кожаное сидение, мы отправились в путь в окружении вскочившей на лошадей дворни.