— Ты приводишь меня в такую ярость!

— А ты делаешь меня таким счастливым, — возразил Дасти.

Гневное выражение на ее лице сменилось изумленным, а глаза широко раскрылись.

— Ты — моя Марти, — неожиданно сказала Марти.

— Это звучит не так, как другие оскорбления.

— А я — твоя Сьюзен.

— О, только не это. Ведь нам придется сменить все наши полотенца с вышитыми монограммами.

— Целый год я обращалась с нею так же, как ты сейчас обращаешься со мной. Старалась развлекать ее, постоянно подкалывала, чтобы вывести из состояния жалости к себе, пыталась поддержать ее дух.

— Ты ведь была настоящей злобной сукой, да?

Марти рассмеялась. Ее смех, дрожащий, готовый вот-вот перейти в рыдание, напоминал смех в опере, когда трагическая героиня испускает колоратурную трель, без остановки переходящую в дрожащее контральто отчаяния.

— Да, я была сукой, была насмешливой дрянью — потому что я так люблю ее.

Дасти, улыбаясь, протянул к ней правую руку.

— Ну вот, мы можем идти.

Она сделала шаг из своего убежища, но остановилась, не в состоянии двигаться дальше.

— Дасти, я не хочу быть Сьюзен.

— Я знаю.

— Я не хочу… зайти так далеко.

— С тобой этого не будет, — пообещал он.

— Я боюсь.

Изменив своему общеизвестному пристрастию к яркой одежде, Марти сегодня обратилась к темной стороне своего гардероба. Черные ботинки, черные джинсы, черный пуловер и черная кожаная куртка. В своем одеянии она походила на байкера, собравшегося на похороны товарища. В этом строгом облачении она должна была производить впечатление жесткой, твердой и грозной, как сама ночь. Но вместо этого она казалась такой же эфемерной, как тень, съеживающаяся и тающая под лучами безжалостного солнца.