В августе, когда пустыню особенно сжимают тиски жары, Джек просыпается и не может говорить. Хотя это еще не все. В глазах сестры – пустота.

Я забочусь об оставшейся от нее телесной оболочке. Заставляю есть, пичкаю витаминами. Каждый день вожу на прогулку к границам наших владений. На первом этапе говорю о прошлом и наших воспоминаниях. Но некоторое время спустя отказываюсь от этой затеи, потому что в нашем детстве слишком много лжи. Настоящим можно назвать только то, что случилось между нами двумя. И то не все. Джек смотрит прямо перед собой и ничего не отвечает. Она не сопротивляется, но у нее подергивается уголок рта – тик, который мне совершенно не нравится. Он говорит о том, что внутри нее идет какая-то кипучая борьба. С чем это таким она сражается? Какая часть ее естества одерживает победу, а какая терпит поражение?

* * *

С Фэлконом тоже явно что-то не то. Он надсадно дышит и по несколько дней не встает с постели. Мы все здесь разваливаемся на куски. Я никак не могу избавиться от ощущения, что Сандайл пожирает нас не хуже вставки, что вскоре здесь не останется ничего, кроме пыли на раскаленном ветру.

Мия хочет показать Фэлкона какому-нибудь врачу из Бона, но он отказывается. Под веками страшно расширенных глаз хорошо видно, как пожелтели его белки. Сердце в груди бьется мелкими толчками, дыхание угрожающе затруднено. В конечном итоге она решает не расстраивать его. Скорее всего, это просто грипп или какой другой вирус. Пациенты из ученых и врачей просто аховые.

В полдень я отношу Фэлкону суп из консервов и тост с маслом, гляжу в его лицо и испытываю от этого странный диссонанс чувств. Передо мной человек, которого я любила больше всего на свете. Эту любовь я помню во всех красках: как она ощущалась, с какие рвением я стремилась заслужить его одобрение, как мучительно нуждалась в нем. Но когда я пытаюсь отыскать ее сейчас, ничего подобного там уже нет. На ее месте одна только пустота.

– Роб…

У него даже голос совсем ослаб, превратившись в его бледное подобие.

– Что?

– Посидишь со мной?

Я обдумываю его предложение. С вентилятором здесь прохладно, к тому же у меня нет ни малейшего желания спускаться вниз и помогать Мие чистить картошку.

– Хорошо.

Фэлкон лежит, его взор затуманен болезнью и прошлым.

– Мой отец воевал… – говорит он. – Не знаю, каким он был до этого, но, когда я родился, война его уже здорово изменила. Так говорила мама, а может, ей просто не хотелось верить, что он был такой всегда.

На его красивом лице проступает тревога, на загорелый лоб падает серебристая прядка волос. В последнее время он выглядит очень старым. И как будто стал меньше, а может, это просто выросла я.