То, что ее раздели догола — это одно, это можно пережить, гораздо хуже холод, но и он к этому времени притупился. Что же касается залившей лоб и запекшейся на лице крови, на нее вообще наплевать. Самое страшное — это положение тела, то, что нет опоры под ногами.

Она видела, что ремни врезаются в запястья, но не ощущала боли. Другие ремни удерживали пальцы вокруг колец, они тоже резали кожу, там, где костяшки.

Она попыталась взглянуть на себя со стороны, как она стоит привязанная к этим сраным римским кольцам, голая, с огромным кляпом во рту, едва касаясь ногами сырого бетонного пола.

Увидеть себя со стороны никак не получалось. Тогда она принялась рассматривать помещение из своего угла, где она ни то висела, ни то стояла.

Рассматривать особенно было нечего. В комнате царил полумрак, светилась только похожая на гирлянду полоска на стене. Та часть Ди, которая еще оставалась полицейским, а не простой биологической массой, принялась искать источник света. Откуда-то он должен идти?

В остальном — пара стульев на некотором расстоянии от нее, а еще чуть дальше большой стул и бюро; ну и, конечно, стальная дверь в дальнем конце. Выглядела дверь ужасно массивной.

Больше ничего.

А главное — никаких людей. За все это время она не видела ни одного человека. Когда ее подвешивали, когда затягивали ремни, она, очевидно, была без сознания — от удара? или ее усыпили? С тех пор, как к ней в эллинг ворвались, она не видела ни малейших следов человеческой жизни. Да и тогда мало что видела.

Временами на нее накатывала жалость к себе. Тогда она думала, прежде всего, о Люкке. Каково это, лишиться матери в девять лет, как ее дочь с этим справится, велик ли риск, что она начнет отставать по учебе, бросит футбол, потеряет ориентиры в жизни. Ди думала, что никогда не увидит, как растет ее дочь, как войдет в переходный возраст, станет взрослой женщиной, выпорхнет из родительского гнезда. А сама она никогда не состарится рядом со своим Йонни, водителем скорой помощи, добрым, надежным, островком стабильности в ее жизни.

Тогда она плакала.

Но случалось, что она поддавалась самобичеванию. Тогда она ненавидела себя за то, что ей хватило мозгов привезти Мирину в эллинг. Раз они нашли маму Молли на Флорагатан, понятно было, что они найдут и эллинг Бергера. Ди ненавидела собственную глупость.

Тогда она кричала.

А иногда на первый план выходила боль. Физическая боль. Туда им ее не заманить. Этому она сможет противостоять.

Тогда она молчала.

Временами ее душа позволяла себе испытать и некоторое удовлетворение. Они не нашли Мирину. Когда Ди тащили из эллинга, прежде чем потерять сознание, она увидела, как последний мужчина захлопнул за собой дверь, запер ее и выбросил ключ. Мирина, сытая и довольная, с соской во рту, была склонна скорее уснуть, чем заплакать. Ди удалось утопить переноску и слинг так, чтобы никто не увидел. Поэтому в глубине души она была довольна собой.