– Я из цирка.

Фаррух произнес это не подумав, совершенно спонтанно, но по восторгу, отразившемуся в широкой улыбке ребенка, и по его ярким, восхищенным глазам доктор Дарувалла мог бы заключить, что на вопрос он ответил правильно. Увиденное на счастливом лице мальчика было тем, чего он никогда раньше не испытывал в этой холодной, приютившей его стране. Такое доверчивое приятие было высшей наградой, которой когда-либо был отмечен доктор Дарувалла (или любой цветной иммигрант).

Затем раздался гудок автомобиля, и женщина увела сына; отец мальчика, муж этой женщины – впрочем, не важно кто, – помог им сесть в машину. Если Фаррух ничего не слышал из того, что говорила мать, то он запомнил, как мальчик сказал этому человеку: «В город приехал цирк!» Затем они уехали, а доктор Дарувалла остался; нужный угол перекрестка теперь занимал он один.

Джулия опаздывала. Фаррух нервничал, что они не успеют поесть перед нескончаемыми чтениями в Харборфронте. Правда, тогда ему не придется волноваться, что он заснет и захрапит; вместо этого слушатели и несчастные авторы будут внимать урчанию его желудка.

Снег продолжал падать. Улица была пуста. В отдаленном окне мигали огни на елке; доктор Дарувалла попытался пересчитать цвета. Цветные огни за окном напоминали посверкивающие блестки – те самые, что пришиты на трико цирковых акробатов. Было ли что-нибудь прекрасней этого сверкания? – подумал Фаррух.

Проехавшая машина угрожала разрушить грезы, в которых пребывал доктор, потому что он стоял сейчас не на углу Лонсдейл и Рассел-Хилл-роуд, а на полпути в какой-то другой мир.

– Вали к себе домой! – крикнул ему кто-то из окна машины.

Ирония заключалась в том, что доктор этого не слышал, иначе он бы сообщил этому человеку, что свалить домой на словах гораздо легче, чем на деле. Прочие звуки, вырвавшиеся из окна машины, заглушал снегопад – отдаленный смешок, возможно, какое-нибудь грязное словцо насчет «понаехавших». Но доктор Дарувалла ничего этого не слышал. Он перевел взгляд от елки в окне к небу; сначала он заморгал от падающих снежных хлопьев, но затем позволил себе закрыть глаза – снег охлаждал его веки.

Фаррух видел колченогого мальчика в трико, обшитом сине-зелеными блестками, – маленький нищий никогда не был так одет в реальной жизни. Фаррух видел, как Ганеш спускается в свете прожекторов – он вращается, вися на крепко сжатом во рту зубнике. Это финал еще одной успешной «Прогулки по небу», которой на самом деле не было и быть не могло. Реальный калека был мертв; только в мыслях бывшего сценариста Ганеш гулял по небу. Вероятно, фильм об этом никогда не будет снят. Тем не менее Фаррух представлял, как колченогий мальчик ходит, не хромая, по небу. Для доктора Даруваллы так оно и было; это было так же реально, как Индия, которую он покинул. Теперь он понял, что ему суждено снова увидеть Бомбей. Фаррух знал, что ему не избежать Махараштры, которая была совсем не цирком.