Блюм должен был убить его. Ради отца и матери. За всю ту бесконечную боль и страдания, свидетелем которых он стал за прошедшие три дня. Ради всего этого стоило поднять оружие и смотреть, как чертов немец, за секунды от казни, умоляет пощадить его, как это делали другие люди, в том числе и евреи.
Блюм прицелился шоферу в грудь.
Но вместо этого он опустил пистолет.
— Иди. Проваливай отсюда к чертям.
Водитель смотрел на него в замешательстве.
— Уходи. И запомни, что это еврей не забрал твою жизнь, когда мог бы это сделать. Сделай что-нибудь хорошее. Как написано в Талмуде.
— Да, — обрадовался ефрейтор и закивал, благодарный за нежданно свалившуюся на него удачу. — Я обещаю. Я постараюсь.
— Иди в лес и сиди там, пока мы не уйдем, — махнул пистолетом Блюм. — Быстрей, а не то я передумаю.
— Да, конечно. Не беспокойтесь.
Блюм прикинул, что до большой дороги, где можно остановить машину, не меньше трех километров. А если он побежит к ближайшей ферме, безоружный… Кто знает, можно ли положиться на лояльность фермеров.
— Беги.
— Да, спасибо вам, — кивал молодой ефрейтор. — Спасибо, — повторял он. Он отбежал, оглянулся и, набирая скорость, бросился в заросли.
Блюм выстрелил в землю. Потом еще раз.
И поспешил через высокую траву вслед за Лизой и Лео.
— Ты сделал это? — спросил его Лео.
Блюм угрюмо кивнул.
— Это был правильный поступок. Что теперь? — Лео с сомнением смотрел на Блюма.