— Катя на линии, — послышался скрипучий голос, говоривший на польском.
— Есть контакт, сэр! — доложил оператор. — Катя, водитель грузовика просит подтвердить наличие посылки.
—
Радисту не пришлось переводить.
Стросс почувствовал дурноту. Все должно было произойти около часа назад. В пятый раз за последние десять минут он посмотрел на часы.
Он присел на краешек стола, где стояла радиоаппаратура.
— Мне жаль, сэр. Отменять посадку? — спросил его связист. — Надо сообщить пилоту.
Отменять или не отменять посадку? Какой смысл рисковать экипажем и самолетом посреди оккупированной Польши, если их «груз» не появился? В сомнительной надежде на то, что они смогли выбраться каким-то другим путем? Надо быть реалистом, никакой надежды не было. Целый год планировать — каждую деталь, каждую возможность, и все напрасно. А Блюм… Стросс забормотал молитву. Он возлагал на парня такие надежды. Благослови его Господь. Благослови нас всех за то, что он совершил, сказал он. Он разочарованно вздохнул и потер лоб.
— Сэр, пилот запрашивает, сажать ли ему самолет? — Радист обернулся к нему.
Стросс испытал сильное желание крикнуть: «Да, мать твою, сажай! Все равно сажай». Искорка все еще тлела: Блюм был очень находчив.
— Заканчивайте, — сказал он, снимая наушники. Снова глянул на часы. — Пусть выждут до времени загрузки. Потом — домой.
Стросс признал, что вся эта затея была самоубийством с самого начала. Донован его предупреждал. Они все это знали. Полет в один конец. Он только молился, чтобы Блюм как-то выжил. Провести войну в концлагере. Ему так нравился этот малый, он так восхищался его храбростью. Но, говоря по правде, вряд ли они узнают, чем там все закончилось.
— Соедините меня со штабом УСС в Вашингтоне, — велел Стросс радисту, после того как тот передал его приказ пилоту. Теперь Донован.
Президент просил держать его в курсе.
Он должен услышать плохую новость.