Это прозвучало как эпитафия.

Но мысль о еще одной очень необычной жертве тяготила сильнее всего. Тело Оуэна Стокса до сих пор не нашли, и Иона не думал, что оно когда-нибудь всплывет. Гевин сказал, что оно с грузом на шее покоится на дне реки, и не было причин сомневаться, что он говорил правду. Неважно, как Гевин это провернул и обставил, неважно, что Иона верил, что сражается за свою жизнь и жизнь Надин Салим, жуткий факт оставался фактом.

Он убил невинного человека.

Ему сказали, что никаких обвинений не последует. Не существовало четких свидетельств смерти Оуэна Стокса, а даже если бы они и наличествовали, мотив имел только Гевин, и преступление совершил он, а не Иона. Даже Флетчер не пытался привлечь его к ответственности за гибель Стокса. Но случившегося это не меняло, как и отношения Ионы к этому факту. Одурачили его или нет, но руки его испачканы в крови.

И с этим тоже придется научиться жить.

Он вернулся к пришвартованным у пирса баржам. Они неуклюже покачивались на маслянистой воде, словно выводок низкорослых гадких утят, за которыми грязным лебедем возвышалась баржа побольше. Иона присел на низкий парапет, откуда мог разглядеть ее полустертое название: «Теодор».

Вытащив из парапета отколовшийся кусочек бетона, он бросил его в воду. Мысль о предательстве Гевина по-прежнему жгла душу. Человек, которому он верил, которого называл лучшим другом, который мог знать, что случилось с Тео, но так ничего и не сказал, оставался для него полным тайн и загадок.

В свете вновь открывшихся обстоятельств дело пересматривалось, но Иона особо не тешил себя надеждами. Запись, сделанную тем трагическим утром камерами видеонаблюдения в парке, которая могла бы подтвердить, что женщиной с коляской действительно была Ана Донаури, стерли много лет назад. Без этих кадров или любых других доказательств следствию пришлось оперировать показаниями с чужих слов. Со слов Гевина – не смешно ли?

Бездна, открывшаяся в груди Ионы в утро исчезновения Тео, по-прежнему оставалась черной и пустой, заполнить ее оказалось нечем. Иона станет твердить себе, что, по крайней мере, сейчас он немного приблизился к правде. Но затем он припомнит слова Гевина и станет воспринимать боль от утраты совершенно по-иному.

Конечно, блин, убили.

Он знал, что нет никаких шансов, что его сын еще жив – после стольких-то лет. Но брошенные вскользь, подтвердившие это слова Гевина оставили глубокую незаживающую рану. И незнание бередило ее еще сильнее. Незнание того, страдал ли Тео перед смертью, что с ним сотворили. И какой страх щупленький мальчишка испытал на пороге гибели.