Пятно замолчало, Настя не шевелилась, трещал огонь в печи. Посидели.

– Была деревня. Дома в рядок стояли, и напротив был рядок, аккурат улица. Была да вышла. Пришел ее срок, значит. Опустели избы, крыши прогнулись, как позвоночник старой, тяжелой кобылы. От холода полопались батареи…

– Батареи?

– Ты слушай лучше. На порогах не гости стояли, а сорняки росли. На крышах размахивали ветвями деревья. В огородах на смену урожайным огурцам, кабачкам пришел пустой, горький бурьян.

Не только дома разрушались в одиночестве. Люди прогибались под весом прошлого и ломались, что те крыши. В деревне жил человек, который давно утонул в своем горе. Задолго до своей смерти. Он хоть и был знаком со всеми, но никто его не знал, даже жена. Он провел в темноте многие годы. А когда остался один и прятаться больше было не за кем, темнота отравила его: текла по жилам, пульсировала в сердце, переливалась в желудке. Почему у всех счастье? А он, проклятый богом, живет свою жизнь бобылем… Жену и ту забрали. Сам виноват, все понимает, но разве можно так с человеком? Он хотел забыть, выкинуть из головы все, что жглось и мучило, проснуться не собой. И вот однажды это произошло – тьма вышла наружу. Но ей нужно было куда-то деться. Она вселилось в ближайшее, что нашла, в стену дома, потом захватила его весь, сделала своим телом. Она заперла человека внутри себя, как раньше сама была заперта в нем. Ты слушаешь?

– Да.

– Нужен был человек – заботиться о доме и живущей в нем темноте. Не давать им сгинуть, как всему остальному в той деревне. Не избавился старик от своей тьмы – она съела его. Дом закрылся изнутри и никого не выпускал. Когда человек перестал быть собой, как и мечтал, забыл мучившие его вопросы, дом начал выпускать его наружу. Потому что человек, лишенный воли, был не более чем стена или стул. Тьма не боялась потерять его: вещи не уходят.

Настя поднесла порезанные ладони к огню. На колене набухал синяк – не видела, но чувствовала. В драке с домом она проиграла. Хотелось скрестить руки, взять себя ладонями за плечи и покачаться вперед-назад, как на лошадке в детстве.

Тишина провоцировала ее нарушить.

– Почему вы вернулись?

Пятно собирало поленницу из разбросанных им же самим по земле дров. Спиной закрывалось от Настиных глаз.

– Старый долг некому было отдать.

Пятно повернулось и протянуло Насте нелепый детский рисунок. Один маленький круг, под ним большой овал с палками по бокам и снизу – это человек. Внутри большого овала второй тоже с палками и кругом сверху, но поменьше. Человек проглотил человека? Мама с ребенком? Настя решила, что Пятно нашло рисунок сына и теперь делится.

– Очень красиво.

– Это шанс.

– В смысле?

– Посмотри.

Пятно энергично протянуло руку еще ближе к Насте, будто от этого рисунок должен стать понятнее. С таким же успехом люди начинают говорить громко на незнакомом языке, будто бы ты не понимаешь, потому что не расслышала, а не потому, что во всех этих звуках для тебя нет никакого смысла. Настя посмотрела еще раз. Неумелой рукой был нарисован один человек, внутри у него другой. Нетвердый почерк, огромные фигуры. Она уже видела это в зеленой тетради. Под конец Петр Алексеевич не смог вести дневник, на странице помещалось два-три символа, потому что длинные пальцы мешали ему обращаться с карандашом.

Перед ней не детский рисунок, это Пятно нарисовало план побега. Фигура поменьше – это Настя.

– Сожрешь?

Пятно погрозило кулаком – не говори лишнего, не давай повода. И коснулось живота – там все поместится. «А кто сказал, что я выберусь оттуда живой», – хотела спросить Настя. Пятно считало вопрос и пожало плечами. Никто. Сказки бывают разные, и концовки у них тоже. Знаешь, чем заканчивалась история про Крошечку-Хаврошечку, девочку, которую во всем свете любила только корова, и ту злая мачеха решила зарезать? «А ты, красная девица, моего мяса не ешь, а косточки мои собери, в платочек завяжи, в саду их схорони и никогда меня не забывай: каждое утро косточки водою поливай». Счастье на чужих костях построилось. История о сестрице Аленушке и братце Иванушке еще страшнее. Аленушку злая ведьма утопила. И лежала Аленушка под водой, с братцем разговаривала:

– Тяжел камень на дно тянет, Шелкова трава ноги спутала, Желты пески на груди легли.

Андерсена сразу к черту. Написал тоску про девочку со спичками. А было ли хорошо, было ли легко хоть кому-нибудь? Что с нами всеми делается? Вот еще одна страшная сказка пишется на Настиных глазах. Никогда не понятно, жертва ты, чьи косточки закопают в саду, или та единственная, которая замуж выйдет за купца-молодца – человека сильного, богатого, кудрявого и, хотелось бы, с хорошим характером. Кем обернется Пятно – другом или врагом?

– А дальше что?

Пятно уползло наверх, не ответив на вопрос. На земляном полу остались несколько раскиданных поленьев – никогда не было такого беспорядка в доме. Настя сидела в подполе, не хотела подниматься наверх. Боялась и Пятна, и себя. В этом проклятом доме она узнала много лишнего, столкнулась с новым человеком, живущим в ее теле. Это он брался за нож, он валялся в ногах и просил не наказывать Настю.

Она пришла в комнату, задула свечу. Со всех сторон ее обступила темнота. Лежала с открытыми глазами и ничего не видела, кроме черного цвета. В животе у чудовища наверняка еще темней. Вспомнилась сказка про Гензель и Гретель. Старуха хотела зажарить ребенка и для этого его откармливала. «А мое Пятно готово съесть меня сырой, без готовки», – думала Настя. Оно убеждает, что по-другому дом не выпустит. Никто не сможет выйти за порог, пока не потеряет личность, не оставит в этих стенах память и себя самого. Не выноси из избы.

«Ты останешься одна, я просто уйду», – написало Пятно гигантскими буквами на листе бумаги. Записка лежала на кухонном столе. Настя все утро пыталась избегать Пятна, и, кажется, оно тоже избегало ее. У нее не было решения, в голове тикали часы или секундомер: как ни представь себе отсчет времени, это мешало думать. Да и как можно выбрать из двух зол, если не знаешь, какое меньшее. Быть проглоченной и сгинуть сразу (с небольшой надеждой на то, что тебя все-таки выплюнут на свет божий) или исчезать в этих стенах мучительно, долго, безысходно и обратиться к концу жизни в мебель. Нет правильного ответа. Можно только предположить, какой способ твоего убийства окажется лучше, и выбрать его.

Настя старалась дышать размеренно, чтобы не торопить время. Замерзшая на морозе и замершая вечность, которая и была главной приметой места, оттаяла и потекла. Солнце могло не двигаться с одной точки десятками часов, а тут покатилось по небу, как катится случайно оброненная на пол вещь – стремительно, с глаз долой.

Днем Настя полезла в подвал, Пятно за ней. Оно шепотом, перекладывая поленья одно на другое, предложило приготовить отвар, от которого Настя уснет.

– Даже не заметишь, как я тебя проглочу.

Зачем ему это? Почему оно уговаривало столь настойчиво? В интернете давно ходила шутка про «причинить радость и нанести счастье». Ощущение, что именно это с ней сейчас и делали. Настя позвонками чувствовала воздух в подполе, пусть это и невозможно. Все ощущения обострились до предела. Пятно висело тучей, давило, ждало ответа. Была не была. Страшнее жизни, которую она ведет, мало что могло быть. Сумасшествие – довериться чудовищу, просто потому что прочла одну дурацкую тетрадь да еще послушала сказочку про деда-заложника. Настя взяла клочок бумаги у печи, нашла под ногами уголек и написала всего одно слово. Отдала его Пятну. Чудовище прочитало, порвало записку на куски и забросило себе в рот. Туда же скоро отправится и Настя.

Решили, что вечером Настя спустится в подвал к печи, Пятно пойдет за ней. Там все и случится. Потому что подпол – единственное место, где у дома ослаблен контроль, там он слеп и почти глух. Чтобы не рисковать, Пятно принесет подушки и какие-то тряпки – это кукла, которая должна заменить Настю на посту у печи. Если бы дом понял, что они хотят сделать, он бы их уничтожил.

Время запульсировало со скоростью ударов сердца, сто – сто двадцать в минуту. В руках ничего не держалось – падало под ноги с грохотом. Настя жила оставшиеся часы глазами – разглядывала стены; припухлые ладони, линии и порезы на них; зиму за окном; солнце; скол на столе; ржавчину на умывальнике. Хотелось все запомнить, отфотографировать в памяти самое простое и осточертевшее, даже ненавистные выметенные до гладкости полы, чтобы во тьме смотреть на эти картинки, сохранившиеся под веками, и не сойти с ума.

Пришло время спускаться по лестнице, всего пять ступенек. Беспокойство крутилось у Насти в животе, как барабан стиральной машины на режиме отжима. Казалось, что кишки, печень и легкие перемешались. Может, так даже лучше, будет не так больно лежать грузом на дне чьего-то желудка. Просто какой-то Иона во чреве кита. Но тот верил в Бога, а Настя…

Пятно шло следом с куклой в черных, паучьих пальцах. Вдвоем запихали две рыхлые от старости подушки и одеяло в покрывало, завернули колбасой и посадили у печки. Долго пристраивали куклу на стул, чтобы та не свалилась на пол – так ли это было важно? Настя делала это бережно, как будто имела дело с живым человеком. Может, потому, что это была «она» и теперь всю свою невыраженную и нерастраченную тревогу обратила в заботу об этом коконе. Смотрела на «себя» со стороны, и ей казалось, что она такой же разваливающийся сверток с тряпками.