Настя уперлась боком в дверь, одновременно пытаясь вытащить Пятно во двор. Либо оно было в обмороке (бывает ли он у чудовищ?), либо силы совсем оставили его. Проглотить живого человека – непростая задача. Вернуть его обратно целым и невредимым – наверное, еще сложней. Пятно пыталось ползти, но лишь едва двигалось к выходу. Дверь давила все сильней, как будто с каждым мигом набирала вес. Казалось, она уже не деревянная, а металлическая, как в хранилище банка, способная расплющить. Отворилась другая дверь, ведущая в дом, и Пятно начало засасывать назад. С хлюпающим звуком дом втягивал его и саму Настю обратно, будто хотел выпить их. Пятно цеплялось длинными пальцами, оставляло глубокие царапины на деревянных половицах, но постепенно сдавалось. Все его силы ушли на то, чтобы вынести Настю. Его ноги уже затянуло обратно. Пятно смотрело снизу красными глазами. В них было что-то новое – просьба или страх. Оно потянуло к ней руку. Дверь давила все сильней. Настя сделала одно маленькое движение. Крошечный шаг в сторону. Дверь, не натыкаясь больше на препятствие, захлопнулась. Она осталась снаружи, а Пятно – внутри.

Настя постояла несколько секунд, ничего не видя и не слыша, а потом побежала что есть силы за калитку, мимо заброшенных домов, в поле, где сугробы по колено, ближе к роще. Она не останавливалась отдышаться, ни разу не оглянулась. Почти час неслась так, как не бегала ни на физкультуре, ни за Витей, когда он начал ей изменять. Как никогда в жизни. Солнце садилось, надежды поймать машину было все меньше, и это заставляло торопиться. Нужно было успеть добраться до Старого шоссе. Слава богу, ветра не было, и по сравнению с роковой ночью, когда она шла к дому, потеплело. Было не больше пяти градусов мороза.

Насте не было холодно. Ей даже было жарко. Она обливалась потом, месила снег и упорно шла вперед. На обочине увидела завязшую в снегу Катину колымагу. Машину по крышу занесло. Проковыляла мимо, выползла почти на четвереньках на дорогу и встала. Ни одной машины не было видно. Настя остановилась и наконец почувствовала холодок, пробирающийся под одежду. Не обратиться бы в снежную бабу, пока ее найдут. И только она собралась бросить на ветер недобрые слова, как мерно зажужжал звук двигателя. Автомобиль еще не показался из-за поворота, но явно приближался. Настя отбежала чуть дальше, чтобы дать водителю возможность увидеть себя и затормозить, начала размахивать руками и кричать. Из-за поворота боком вышла «Нива». Водитель вдарил по тормозам, чуть-чуть не доехал до Насти, занявшей собой почти всю дорогу и медленно отходившей спиной назад, покраснел лицом и гаркнул:

– Дура-на!

– Авария! Я попала в аварию. Довезите до города.

За рулем оказался дед в дурацкой меховой шапке, поеденной то ли молью, то ли самим временем. Дед смотрел на нее, морща лоб и цыкая языком. Настя опустила взгляд и тоже посмотрела на себя – порванный, испачканный в саже и еще в чем-то пуховик. Она бы тоже на месте водителя была недовольна. Дед слюняво причмокивал и хмыкал:

– А тачка-на где-на? Какая авария-на?

Настя ткнула пальцем в большой сугроб, под которым угадывались очертания машины.

– Эта херовина-на тут уже-на неделю-на стоит-на. Или две-на. Ты что тут-на две недели-на сидишь под елками-на?

– Довезите до города, пожалуйста. Я сейчас в обморок упаду.

Дед пустил Настю в машину, но сесть разрешил только на заднее сиденье, после того как он расстелил там газетку, которую выудил из бардачка. Господи, через каждое слово говорит «на», а газетку стелет, как культурный. Настя плюхнулась и уставилась в окно. Деревья, елки, сугробы – все мелькало и исчезало из вида, осталось за спиной. За то время, что она бежала, шла, толкалась на шоссе, Настя ни разу не оглянулась назад.

Дед пялился в зеркало заднего вида:

– Ты вся трясешься.

Странно, Настя этого не заметила. Ей казалось, что она совершенно спокойна. Все хорошо, правда. Она наконец свободна.

– Замерзла просто.

Глава 15 Снегирь

Глава 15

Снегирь

И вот я иду обратно. Меня тащит то же, что заставило вернуться Пятно, – чувство вины. Иногда оно похуже страха. Пятно, тогда еще Петр Алексеевич, не знал, во что превратится его жизнь и чем станет он сам, что сделает с ним внутренняя тьма. А я знаю и не хочу такой судьбы. Не важно, какие четыре стены – те деревянные ли, в моей ли квартире или в другом городе, даже на другом континенте, – спятить можно в любой коробке. Что, если это моя тьма проступает через порез на руке, а никакое не проклятье дома? Сраные вопросы. Что за привычка скулить и нудеть? Заткнись уже и толкай себя вперед – себя, тугой пакет и канистру с бензином.

Деревня за этот час, что я ковыряю ногами рыхлый весенний снег, ничуть ко мне не приблизилась. Боже, сколько же еще идти и как я устала от относительности всего, в этом случае – пространства! Хочу, чтобы деревня не была приклеена к горизонту, а двигалась мне навстречу. Между нами всего-то километра полтора, только неизвестно, сколько уйдет времени, чтобы их пройти: час или вся жизнь. Гиблое место. Остается только надеяться, чтобы все случилось, как я рассчитала. Главное, чтобы Пятно не пострадало. Приду к дому, остановлюсь за калиткой, чтобы меня не было видно, и подам знак. За обломками забора растет калина. Потрясу ее, как договорились. Если оно заметит, то поправит занавеску. Перекладываю канистру и пакет из руки в руку и дальше по-муравьиному ползу к цели. Оно не ответило на второй звонок, поэтому я волнуюсь. Над нужным мне домом едва заметен белый дымок, который обманул меня и сломал жизнь. Скоро белый дым станет черным.

Когда занавеска дернется, я выжду минут пять или, лучше, семь, чтобы оно наверняка успело спрятаться, а потом зайду за калитку. Та скрипнет, сообщит о моем приходе, и тогда действовать придется быстро. Прикидываю, с какой стороны поджигать: можно облить угол дома, порог, разбить окно и залить немного на кухню – должно схватиться.

Я же живой человек из плоти, крови, недосыпа, страха, слез, нервов. Пока чувствую только руки, их оттягивают канистра и пакет. Перекладываю их из левой в правую и обратно. Руки оттягивает. Скоро будут такие же длинные, как у… Почему из всех людей именно я попала в эту ситуацию? Ну почему? Катя бы не оказалась на моем месте. Витя бы тоже. Нет, никто. Ни школьные знакомые, ни приятели из шараги не смогли бы жить хуже и глупее, чем я. Бог, если ты есть, что ты про нас думаешь? Чего ты хочешь, в конце концов, от меня? Я столько в жизни не грешила, чтобы это все… Опять загундела. Сколько я продержалась, минут пять, не больше? Да как тут не гундеть при такой-то жизни, Господи?

Останавливаюсь, сил нет тащить канистру, пакет, а нужно еще и себя. Тяжело. Сердце бьется везде и сразу: в горле, ушах, голове. Бессонница, моя старая и, за давностью, лучшая подруга, дает о себе знать. К горлу подступает тошнота, в глазах темнеет – я кончусь раньше, чем эта история. Валюсь в снег, чтобы немного прийти в себя. Кружится голова, приходится брать ее за виски руками, но это не помогает. Можно, не я и не в одиночестве буду нести эту канистру к дому? Ложусь на снег в позу эмбриона – недавно так же лежала на полу подвала, пока темнота не проглотила меня. Сердце сбавляет обороты, ко мне возвращаются слух и зрение. Голову больше не надо держать руками. Если пришла в себя, вставай и иди. Куда? Прикладываю все силы, но у меня получается только сесть. Впервые за эти дни тянет спать. Снег, как белые простыни, манит. Тяжелеют веки и ум. Глаза открыты только потому, что я не даю им захлопнуться – на это уходят все силы. Наверное, так же хреново чувствовало себя Пятно, когда лежало, растянувшись между двумя дверьми. Долго ли, коротко ли, я сдаюсь, точнее, иду на уступку и закрываю глаза – пусть отдохнут. Под веками расползаются цветные пятна, большая фиолетовая лилия, обложка букваря с мальчиком и девочкой, стоящими рядом с гигантской красной буквой А, физиономия Саввы щерится, только во рту у него не хватает зубов. Вздрагиваю оттого, что роняю голову. Она бы свалилась мне на колени или, чего доброго, вообще укатилась в сугроб, если бы не шея, которая соединяет голову с телом. А так я только просыпаюсь от ощущения падения, будто бы меня вытолкали из самолета, а на самом деле всего лишь клюнула чуть-чуть носом. Подбираюсь и снова смотрю картинки под веками, они разноцветные и теплые, как солнце, хочется притиснуться к ним поближе, чтобы согреться. Центральный парк, куда мы ходили с родителями в детстве. Главная аллея, крутятся аттракционы, катамараны, как всегда, не работают, поэтому на пруду крякают непуганые утки. Судя по тому, что все вокруг в два раза выше меня, мне лет семь или девять. Почему-то я уверена, что именно нечетное число, с четными у меня не складывается. В четные свои годы я потеряла родителей, брак и попала в эту треклятущую историю, из которой никак не выберусь. Дурацкие цифры. Я в парке одна, без родителей. Чувствую беспокойство, хочется взяться за руку, срастись с кем-то большим. Вместо этого просто стою посреди аллеи, мимо проходят люди, некоторые – сквозь меня. Пищу им тонким детском голосом: «Осторожней!» Передо мной вырастает, как дерево из почвы, Витя. Он взрослый, в отличие от меня, можно сказать, вчерашний. Я так ему рада – единственное знакомое лицо в этом месте. Он нагибается ко мне, подхватывает и сажает себе на плечо – как одиннадцатиклассник первоклассницу в бантиках во время первого звонка. Или последнего, уже забыла, как все устроено в школе. У меня оказывается колокольчик, который бьется в руке без какого-либо моего участия, как живой. Только почему-то вместо звона играет песня группы «Руки вверх»: «Крошка моя, я по тебе скучаю, я от тебя письма не получаю!» Витя снимает меня с плеча и пересаживает на согнутую руку, как попугайчика. Кажется, я ничего не вешу, ему совсем не тяжело. Он улыбается широко-широко и остро, как Чеширский Кот, – полумесяц во рту. Говорит: «Настя, нам нужно поговорить. Мы разводимся, пойми». Бью ему колокольчиком по морде. Из полумесяца выпадает один зуб, Витя падает, а я зависаю в воздухе. Шипит злобно: «Дура! Проснись, проснись, дура!» Всхлипываю, будто только что всплыла со дна озера и мне не хватает воздуха. Дышу резко и жадно. В глазах еще стоит пелена сна, но и она уходит, как вода. Я вынырнула, не сгинула. Задница, правда, замерзла, копчиком чувствую мороз. Будет теперь цистит, надо купить таблетки. Если я до него доживу, разумеется. Нашла из-за чего переживать, смешно. Есть другие вещи для раздумий, но о них я почему-то предпочитаю не вспоминать. Не рассуждать, куда и зачем иду и что будет там. План, который я составила, не безупречный. Каков шанс, что Пятно не сгорит вместе со всем домом? Оно согласилось со мной – если слабое, разлагающееся на отдельные звуки, короткое «да» можно назвать согласием. Понимало ли оно, чем рискует? А что, если Пятно откажется и отошлет меня назад? Я ведь не уйду, мне обязательно нужно спасти его, иначе мы оба застрянем в этом месте, а я не могу. Никак не могу больше. Куда бы я ни уехала, этот дом уже пробрался внутрь меня, и единственный способ его изгнать – уничтожить. Пусть все сложится, пожалуйста. Ладно, пора вставать, а то придатки застужу, а мне еще рожать. То есть никаких планов на это прямо сейчас у меня нет, но гипотетически. Я же женщина, а мы рожаем.