Дом. Надо спалить дом. Поджечь. Зажигалка. Лезу за ней в карман, она лежит там – подарок Саввы, как своего рода извинение за доставленные неудобства. Это нелепое и обидное ограбление. Я все еще жду, когда наступит светлая полоса. Сейчас как ярко подпалю трухлявый деревянный дом, может, и в жизни просветлеет. Глаза закрываются, под веками приятная темнота, скользнуть бы туда – в нее. Нет, нужно идти. Я впрягаюсь в дорогу и несу канистру и пакет, когда совсем выдыхаюсь, тащу их за собой по снегу, согнувшись горбато, по-верблюжьи. Точно, а ведь можно было и так. Все-таки я не очень хорошо соображаю, надо будет когда-нибудь поспать. Деревня приближается, больше не стоит на месте.

У дома, который я собиралась превратить в пепелище, отчетливо видны окна, кроме того, которого уже нет, где дом скукожился, втянулся внутрь. Я даже могу рассмотреть узор наличников. Снаружи дом кажется мне незнакомым, я не успела его разглядеть ни когда пришла сюда, ни когда сбегала. Обычный сруб, деревяшка к деревяшке. Он даже не выглядит страшно. Старый, покосившийся, жалкий домишко, не способный ни на что, кроме как развалиться от чиха или дуновения ветра. Изнутри он смотрелся совсем по-другому.

Пока я ковыляла, к горизонту, как лист к подошве, прилип закат. Господи, сколько я уже тут торчу? Солнце растеклось по линии, которая отделяет небо от земли. В темных окнах заиграли отблески, будто дом уже полыхал изнутри. Я спряталась за остатками забора, чтобы не просматриваться из окна, и потрясла калину. С нее слетела гроздь ягод и зависла в воздухе. Я сначала ошалела, а потом поняла: снегирь. По-калиньему красный, вызывающий, как пожар. Он покружился и сел на угол дома, свистнул грустно, принялся чистить перья. «Хороший знак для того, кто собирается устроить поджог», – подумалось мне. Снегирь пылает на углу, окна горят закатным светом. Только ни одна занавеска не дернулась. Не знаю, чего боюсь больше: того, что уже слишком поздно и Пятно никогда не подаст мне сигнал, или того, что оно меня прогонит. Я должна спасти его, вытащить на волю, даже если оно этого не хочет. Я знаю, как дом умеет «уговаривать», сама едва не стала послушной куклой.

Из-за забора видна только верхняя часть окон. Всматриваюсь – никакого движения. Трясу дерево еще раз. Минутное ожидание – ничего не происходит. И другой раз – хватаюсь за ствол калины, словно хочу ее задушить. Прости, ты тут ни при чем, просто под руку попалась. Вспомнилась песенка из детства: «Я пойду-пойду погуляю. Белую березу заломаю». Всегда думала, зачем ломать березу? А теперь я такой человек.

Солнце уже впиталось в землю, полоса заката исчезла. Снегирь с грустным присвистом улетел. Больше никаких знаков судьбы. Скорее всего, их и не было, я в случайных совпадениях видела то, что хотела. Еще чуть-чуть – и нельзя будет разглядеть, что происходит за окнами. Неужели придется тут ночевать? Вспомнила, как лежала на снегу без сил разлепить веки. Я тут сгину, если задержусь. Внизу живота зазудел проникнувший туда снаружи холодок. Подобрала камешек и бросила его в окно. Оно коротко звякнуло, а потом вернулась тишина. За окном едва уловимо проскользнула тень. Занавеска дернулась и опала. Пятно меня увидело, надо дать ему время, чтобы спрятаться, и можно начинать.

Глава 16 Конец

Глава 16

Конец

Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Угол дома, промерзший и облитый бензином, не хочет заниматься. На металлическом, тяжелом корпусе зажигалки в моих руках выгравирована змея с открытой пастью. Из пасти должно вырываться пламя, да только вместо этого летят нестрашные искры. Сдох друг-дракон, обессилел. Жму и жму пальцем по кнопке, змея только хрипит в ответ. Зато дом гремит, предостерегая, – я и забыла, как сильно его боюсь. Крыша грохочет, кажется, сейчас сорвется с нее лист шифера и придавит, стена трещит – вот-вот завалится в мою сторону, прихлопнет, как муху. Тороплюсь, и от этого выходит медленнее, чем обычно. Трудно успокоить нервозные пальцы – они мельтешат, но ничего не успевают. Наконец пламя показывает бледный язычок. Подношу его к тонкой полоске бензина, которую пролила от угла дома на метр в сторону. Сработала память – во всех боевиках девяностых так делали, наверное, знали зачем. Не буду перечить ни Шварценеггеру, ни Сталлоне, ни Сигалу. Дорожка вспыхивает яростно, я даже не успеваю донести зажигалку до нее. Отшатываюсь, плюхаюсь на задницу. Осматриваю первым делом себя: куртка и ботинки не загорелись.

Угол занимается, а я несусь с канистрой к порогу, который тоже собираюсь подпалить. На нем спрессованной коркой лежит снег, топчусь, чтобы сбить наросший за зиму панцирь, оголить слабое к огню дерево. В ушах стоит гул – то ли от скорости, с которой кровь пульсирует по венам, то ли от собственных шагов, то ли от окружающего грохота. Дом не хочет сдаваться, шумит все сильней, как проснувшийся от спячки зверь. Я все еще отплясываю на пороге, надеясь, что растоплю быстрыми ногами последствия зимы. Прилетает удар в спину, толкает лицом на колючий наст. Выставляю руки вперед, и, хотя и проваливаюсь ими в сугроб, это спасает меня от удара. Только носом утыкаюсь в ледяную корку и чувствую звон в переносице. В рукавах полно снегольда, он западает все дальше и глубже, обжигает холодком, щекочет кожу. Переваливаюсь на бок, чтобы увидеть, кто столкнул меня с порога. Дверь хлопает, открывается-закрывается, готовая нанести удар всякому, кто попробует приблизиться. Встаю, рядом лежит канистра, и из нее вытекает ценная жижа, которую я тащила на себе весь день. Тратится на то, чтобы оставить в снегу темную бесполезную лунку. Подхватываю бак, в нем еще что-то плещется на дне. Так себе получается из меня поджигатель, ничего не запланировала, бензин разлила. Оборачиваюсь: угол дома больше коптит, чем горит. Дым ветром относит в сторону, окутывает меня. Он будто залезает в горло и душит изнутри – встает поперек, не дает проникнуть кислороду. Хочется откашляться, выплюнуть гарь наружу. Становлюсь с канистрой у крыльца, так, чтобы дверь меня не зашибла, дожидаюсь, когда она резко распахивается, и плещу бензин в предбанник. Обхожу крыльцо сбоку, поливаю деревянный поручень, с которого красной от холода ладонью счищаю снег. Все впопыхах. Только сейчас понимаю, что надо было отрепетировать поджог, потому что получается бестолково. Хоть бочку какую-нибудь спалить на окраине у мусорки или деревянную палету. Да любой дом в этой деревне можно было бы поджечь.

Дай бог, разгорится.

Отхожу подальше, проливаю топливом дорожку. Чиркаю зажигалкой, на этот раз она не подводит. Бензин вспыхивает, будто хочет меня поглотить. Кажется, мне опалило брови. Пламя с проворностью скорого поезда бежит к поручням.

Снимаю с осевшего сугроба под ногами ледяную корку и луплю ей по стеклу. Корка рассыпается в руках – и с чего я взяла, что она будет твердая, как камень? Но у меня есть кое-что поинтересней – кулак. Жаль, что варежки нет, да что мелочиться. Ну порежусь – не проблема. Луплю кулаком по окну, оно трескается, образуется дыра, куда я тут же плещу из канистры. Все залилось в предбанник, и несколько капель попало на дерево снаружи. Отхожу на расстояние вытянутой руки, отворачиваюсь и поджигаю. Вспышка, как от маленького взрыва, стена покрывается пленкой пламени. Ура. В канистре еще бултыхается что-то, можно поджечь другой край дома.

Но не все мне действовать, в любой игре бывает переход хода, и, кажется, сейчас он случился. Дом совершает то же, что когда-то сделал с кухонным окном, – щелкает створкой, как челюстью. В разные стороны – в основном в меня – летят осколки. Инстинктивно прикрываю ладонями лицо и шею. Не зря, прилетает множество стеклянных брызг, которые впиваются в и без того порезанные руки. Крупный кусок стекла – размером со ступню – втыкается в плечо. Удар приняла на себя куртка: ее порезало, а меня лишь поцарапало и кольнуло. Второпях сбиваю с ладоней стеклянные крошки, они застревают занозами. Осталось прошмыгнуть мимо горящей стены и выбежать на улицу. Только приближаюсь, как с крыши съезжает лист шифера и прижимает меня лицом и грудью к дому, давит на спину. Чтобы освободиться, нужно оттолкнуться от предбанника. Не хватает сил. Под пальцами правой руки жжется огонь. Сгорим вдвоем, в обнимку, как лучшие друзья – это дом здорово придумал. Упираюсь руками в пламя, пальцы, будто кукуруза в микроволновке, вот-вот взорвутся. Но уж лучше они, чем я целиком. Округляю спину, толкаюсь назад, наваливаюсь всем весом и наконец падаю навзничь. Через марево угарного дыма вижу, что сверху свисает еще один острый кусок шифера, и отползаю в сторону, пока он не свалился на меня, не разделил на пару ненужных частей. Слезятся и чешутся глаза. Во рту гарь, будто я подавилась золой и она еще тлеет в горле. Хочется вдохнуть, но воздух отравлен едким дымом. Он пахнет так, что меня мутит, кружится голова. Кажется, через несколько минут он разъест меня изнутри. Поэтому втягиваю его медленно, будто бы это что-то изменит. Закрываю нос ладонью – не помогает. Отползаю на безопасное расстояние, где еще пахнет пожаром, но в воздухе уже есть кислород. Делаю жадный вдох, расправляю легкие. Где-то в этой каше потеряла зажигалку, да и бог уже с ней. Откашливаюсь.