Дом полыхнул: угол, предбанник, порог разгорелись. Как я и обещала, тонкая линия белого дыма сменилась на клубы черного. Дому пришел конец. Только сейчас понимаю, насколько импульсивным было мое решение, о скольком я не подумала. Например, что рискую жизнью Пятна. Тогда мне казалось, что оно точно справится, сколько у него волшебных способностей: и лампочки зажигать, и питаться ненужными вещами, и… Было еще что-то, сейчас в голову не приходит. Моя уверенность тает в этом огне. Оно согласилось, но так ли хорошо понимало, с чем придется столкнуться? А если оно гибнет прямо сейчас? Пятно поступило человечно. И я хотела поступить так же, но пока получается не очень. Что тут можно сказать, кроме слов, которые уже бубнила в трубку во время нашего телефонного разговора: «Прости меня, прости».

Дом горит все ярче, отхожу назад, разворачиваю ладони и грею их о тепло пожара. Между ног зажимаю пузатый пакет, который донесла до самого конца, не бросила по пути. Надеюсь, то, что в нем лежит, нам еще пригодится. Остается только смотреть. Солнца уже давно нет на небе, как нет и положенной в это время луны. Переливается над головой редкий иней звезд. Самая яркая точка в мире сейчас находится метрах в тридцати от меня. По крайней мере, с моего места кажется так – тогда почему это не может быть правдой? Пожар, звезды, солнце, луна – это вещи одного порядка, хотя бы на минуту. Свет и жар этого дома в этот миг для меня ярче всего возможного, остальное – тусклое и бледное. Детали и частности загораживают большое, и уж тем более гигантское, как это пламя заслоняет, пусть и на время, саму ночь.

Надеюсь, я все сделала правильно и Пятно не сгорит. Мы договорились, что оно укроется в подвале. Спрячется за печкой, там с двух сторон кирпичный короб, он его защитит. Наверное. Мы точно не знали, но надеялись, что все будет по-нашему и хотя бы раз нам повезет. Я стояла у калины, считала до четырехсот двадцати, чтобы дать Пятну время. Потом решила, что произносила цифры слишком быстро, и отсчитала еще сто пятьдесят для верности. Этого должно было хватить.

Иногда остается только ждать, и это оказывается самым трудным. Тяжело смириться с тем, что ни на что не можешь повлиять. По какой-то шутке – то ли потому, что нам в школе вдалбливали про царя зверей, то ли потому, что в церкви говорят, как мы созданы по образу и подобию Божьему, – людям и правда кажется, что все в их руках. В моих руках остались только мелкие осколки стекла, которые саднят. Я замучаюсь вытаскивать их. С пальцами не все так плохо, хотя три на правой руке покрылись волдырями. Неприятно, но не смертельно. Остальные просто покраснели до цвета магазинного мяса, которое продают в вакуумной упаковке. Выглядят не очень красиво и болят, да что уж теперь. Пятну, возможно, еще хуже.

Дом горел ярко, обдавая зноем не только меня, но и ночные заморозки и мартовскую, не успевшую осознать себя, весну. Он разгорался все сильней. Только подумаешь, что пик пройден, что огонь вот-вот пойдет на спад, как снова приходилось делать несколько шагов назад. В темноте казалось, что огонь касается самого неба. Он вспарывал ночь, как когда-то свеча протыкала мрак подвала. Пламя трещало, с крыши падала кровля, проламывались деревянные балки. Дом складывался внутрь, превращался в жар, дым и пепел. Сколько часов он разгорался и сиял, не скажет никто. Не было других свидетелей, кроме меня, а я перестала понимать время. Мне казалось, что прошло уже несколько дней. Но это не могло быть правдой, иначе солнце поднялось и опустилось бы. Но без часов на руке время субъективно. Да и с ними тоже. Только я могу сказать, сколько времени провела в этом доме на самом деле. Засечки на балке и календари в смартфонах говорят, что три с половиной недели. На самом деле – большую часть жизни.

Захотелось по старой техникумовской памяти закурить. Не ради никотина и смол в трахеях-бронхах, а ради самого жеста, когда держишь сигарету невзначай между двумя пальцами, затягиваешься, бьешь большим пальцем по фильтру. Я курила еще аналоговые сигареты, не электронные. Даже с самой дешевой – «Гламур» или «Союз Аполлон» – в руке появляется изящность. Скругленность ладони, три пальца раскрыты, два немного прижаты. Со мной так бывает – внезапно хочется красоты. Посреди пожара, например.

Дом превращается в ничто, только я не чувствую себя свободной. Огонь, показавши силу, начал гаснуть, развалился на несколько очагов: один дожирает кухню, другой – остатки моей бывшей комнаты. Не знаю, сколько раз я моргнула, может, тысячу, прежде чем огонь стал еще жиже. Дом просел в подпол. Подхожу ближе, к самой границе пожарища, калина стоит на месте. Смотрю в сторону печной трубы – единственной несломленной прямой. Обращаюсь прямо к ней.

– Вы живы? Ау! – Глупо, но что еще крикнуть? – Вы меня слышите?

Неловко только начинать орать в пустоту, а потом расходишься. Я не думаю о словах, не выцеживаю по звуку, оно само получается. Как хочется, чтобы все закончилось, чтобы наступил этот несчастный хеппи-энд. Пятно, где вы? Петр Алексеевич, выходите. Вы живы? Вы живы! Пожалуйста.

Тишина. Подхожу еще ближе, заступаю за границу пожарища, собираю на подошву горячие угольки. Мой голос обволакивает пространство, пытается добраться до каждого предмета, заглянуть под каждый сгоревший сантиметр, ощупывает все вокруг. Когда захлопываю рот, наступает тревожная тишина. Она срывается на хрип:

– Помоги!

Звук из трубы, точнее, рядом с ней. Бросаюсь туда – хеппи-энд все ближе. Как минимум Пятно живо. Оно мне ответило! Вокруг еще тлеют огоньки, надо быть осторожней и не подпалить себя. Глупо бы вышло – сгореть уже после пожара. Подбегаю, наклоняюсь пониже и кричу в землю:

– С вами все в порядке?

Вместо ответа меня бьет по спине, падаю, придавленная. Труба – единственная несломленная прямая – осыпается. Прикрываю голову, чувствую несколько ударов по ногам, падает рядом с правым и левым боком. От попадания в спину тяжело дышать. Дом уже сгорел, но еще борется? Взвизгиваю, закашливаюсь. Мне отвечает голос из-под трубы. Пятно там, подо мной. Надо сначала откопать себя, потом его. Пытаюсь повернуться, кирпичи с ленцой поддаются. Заповедь – не выноси из избы – все еще непреложна. Дом даже теперь пытается сожрать нас с Пятном. Выберемся.

Вылезаю из-под кирпичного завала. Слава богу, обвалилась только часть трубы и попадало в основном вокруг, а не на меня. Отделалась синяками. Откидываю кирпичи в стороны. Сначала отхожу подальше и кидаю одним из них по трубе. Уж лучше пусть обвалится сразу – но она стоит. Ну и ладно. Начинаю копать сгоревшую золу, оттаскивать то, что еще не разрушилось. По-настоящему заболели обожженные пальцы. Нахожу не до конца сгоревшую деревяшку, пытаюсь копать ей. Она ломается, как тонкий лед. Надо что-то попрочнее и поострее. Иду по бывшей кухне, пока не замечаю знакомое подмигивание – нож, так и не ставший убийцей, но разрезавший мне руку. Ну что, давай помогай. С ним действительно проще ковырять обгоревший пол. Мы лезем все глубже. Пятно кричит, его голос совсем близко, прямо под моими ногами. Копаю энергичней, что, к сожалению, не значит быстрее. Просто больше суечусь. Наконец чувствую, что оно скребет снизу: нам удается проковырять дыру, в которую я вижу его красные глаза. Оно проламывает руками лаз, и вот я уже помогаю ему выбраться наружу. Волнение, крики, боль в пальцах. Мы сидим на пожарище плечом к плечу, свободные. Кое-где еще тлеют огоньки. Все-таки выбрались из избы, уничтожили ее.

Хеппи-энд случился.

Глава 17 После конца

Глава 17

После конца

А дальше что? Что происходит после того, как сказка, пусть и страшная, заканчивается? Пресловутое «жили они долго и счастливо». Насколько долго, достаточно ли счастливо, есть какие-то подробности? Я, конечно, зануда, но вот сидим мы с Пятном, пахнем гарью, бедой и чертовской усталостью. Куда нам? Мне, наверное, домой, помыться. А Пятну какая дорога выпала? Смотрю на него: глаза красные, пальцы длинные, острые, сам весь как из тьмы под кроватью скомкан. Страшное раньше, нелепое теперь. Утыкаюсь ему в бок, задираю руку повыше, чтобы приобнять за плечо. Не достаю, размаха не хватает на его ширину. Смотри-ка, жизнь нас обглодала и выплюнула. Пятно не шевелится, сидит пеньком. Посиди, ты такое сейчас пережил.

Вспоминаю о пузатом пакете, который несла с собой. Бегу за ним – наконец-то он пригодится, я уже и не чаяла. Вытаскиваю оттуда куртку, шапку, шарф. Пятно сидит монолитной глыбой, ни рук, ни ног не разобрать. Не хочется его беспокоить, поэтому набрасываю на него вещи сверху, как мишуру на новогоднюю елку. Куртку кладу на плечи, чтобы оно не замерзло. Выходит нелепо – вещь-то моя, для Пятна совсем крохотная, едва прикрывает плечи и треть спины, остальное беззащитно перед морозами. Развожу руками – сделала все что могла. Хотя постой-ка, в пакете еще валяется Витина рубашка, которую я каким-то чудом не выкинула. Она пошире, подлиннее. Накидываю ее Пятну на плечи, сверху куртку, так уже потеплее будет. Спина теперь закрыта до поясницы. Дергаю за край рубашки, чтобы расправить ее и выиграть еще пару сантиметров, но она уже крепко села в плечах, ниже не идет. Пятно кивает: спасибо. Хочется спросить, как оно справлялось после моего побега, что подумало о звонке, что делал дом, пока меня не было. Как Пятно пережило пожар. Но язык словно жидкий – ленивый, растекшийся – ни одного слова не ворочает. Говорить не так уж и важно, можно и помолчать. Давай на пепелище посидим, покачаемся вправо-влево, через какое-то время станет легче, отпустит. Ничего же не потеряли, только приобрели, а все равно паршиво. Да? Это все не вслух, про себя говорится. Красные глаза смотрят сквозь. Делаю глупое лицо от неловкости. Растягиваю уголки рта, и губы сами закатываются внутрь. Выглядит так, будто я их съела. А еще поднимаю брови и морщу лоб. Это выражение сродни бестолковым фразам: «Такие вот дела!», или «Хмммм, да», или «Вот так и живем». Что-то бессмысленное, ради чего и рта раскрывать не стоит. Но и сидеть чужаками друг другу тоже не хочется. На помощь приходят ужимки.