– Слышала я этот «приказ», – произносит Мэри Пэт. – «Закончить начатое» может означать что угодно. Так они скажут в суде, и вы прекрасно это знаете.

Тут не поспоришь.

– Они выйдут сухими из воды, как всегда.

– Мэри Пэт, – продолжает увещевать ее Бобби, – не калечьте себе жизнь, занимаясь безнадежным делом.

– Моя жизнь оборвалась вместе с жизнью моей дочери. Я умерла тогда, когда ее убили. Я больше не человек, Бобби. Я – напоминание.

– Что-что?

– Я как привидение: служу напоминанием о том, что произошло нечто ужасное и следует восстановить справедливость, прежде чем дух сможет упокоиться с миром.

– Мэри Пэт, вам нужна помощь.

– Если кому-то и нужна помощь, – произносит она с мрачным смешком, – то точно не мне. Уж поверьте.

– Вы уже подорвали их наркоторговлю, спалили штаб, а также, по моим последним сведениям, лишили их еще пяти источников дохода. А самое главное – вы их опозорили. Можно сказать, окунули мордой в дерьмо.

– Все они свободно разгуливают по улице!.. – кричит женщина так громко, что Бобби приходится отнять трубку от уха. Затем она продолжает уже спокойнее: – Джордж рассказывал вам про оружие, которое он передал каким-то чернокожим в Роксбери?

– Нет, не рассказывал… – Бобби хватает блокнот.

– Это было на Моурленд-стрит, недалеко от Уоррен-стрит, рядом с небольшим сквером и спортплощадкой. Трое мужиков с афро и бородками.

Бобби знает этих скотов. Речь о психах-радикалах, зовущих себя Всемирным фронтом освобождения Либерии, но в миру известных как «морлоки». Они исповедуют дикую помесь противоречащих друг другу идеологий: Стокли Кармайкл[39] и Малколм Икс[40] с нотками движения «Назад в Африку»[41], приправленные взглядами «Подпольных синоптиков»[42] и западногерманской «Фракции Красной армии»[43]. Все эти направления нуждались в деньгах, а откуда брать деньги, как не с продажи дури тем самым людям, за «освобождение» которых ведется борьба?

– Знаете, зачем им оружие?

– Брайан Ши сказал, чтобы они хорошенько с его помощью пошумели.

«Блин, – думает Бобби, – где была Мэри Пэт с ее хваткой пять лет назад?.. Я к этому времени уже дослужился бы до лейтенанта».

– Уезжайте, – серьезно просит он ее.

– Бобби, Бобби… – произносит женщина с легкой укоризной в голосе. – Никто не заставит меня покинуть родной дом. – И вешает трубку.

Глава 25

Глава 25

Первый раз Бобби с Кармен наедине начинается неловко и скомканно. В ритм никак не попадают – это словно танцевать с выключенной музыкой. Бобби не знает предпочтений новой партнерши, и первые попытки оказываются неудачными. А затем он слышит учащающееся дыхание и влажный шепот в ухе: «Да, вот так». Кармен надавливает пяткой ему на икру, Бобби чуть сдвигает бедро влево, ответом на что становится «да!», и это «да!» – лучший звук, который он слышал за всю неделю.

Наконец они находят подходящую обоим позу. Итог, конечно, не фонтан, но задел на будущее есть. Ничего, в следующий раз будет лучше.

Выдохшись, они лежат в постели Кармен на третьем этаже и слушают звуки жаркой сентябрьской ночи, доносящиеся с Чендлер-стрит. Бобби вдруг охватывает чувство, которое время от времени появлялось после возвращения с войны, но нисколько при этом не надоедало: «Как здорово быть живым».

Кармен выбирается из постели.

– Воды принести?

– Буду очень благодарен.

Покачивая обнаженными бедрами, она идет на кухню и приносит оттуда два полных стакана. Разглядывая Кармен, Бобби обращает внимание, что одна грудь у нее чуть больше другой, а зеленые глаза немного светятся в сумраке. Кармен присаживается на кровать, отдает Бобби стакан, и они некоторое время молча изучают друг друга.

– Мне нравится твоя чуткость, – говорит она.

– В чем это проявляется?

– Во всем. Но особенно в постели. Ты прислушивался к моим ощущениям. Для мужчины это редкость.

– А у тебя было много мужчин?

– Конечно, – отвечает она без тени стеснения. – А у тебя?

– Мужчин? Нет. Зато женщин порядочно.

– Вот поэтому мы не будем ворошить прошлое.

– Да, ничего хорошего из этого обычно не выходит.

Кармен заползает к Бобби под бок и, держа свой стакан на весу, приникает губами к его губам. Ее волосы щекочут его по щеке. Поцелуй теплый и неспешный. «Вот еще одна незамысловатая радость жизни – лежать и целоваться», – думает Бобби.

Кармен отстраняется и смотрит на часы на прикроватном столике.

– Ты вроде говорил, что тебя сегодня покажут по телевизору?

– Я говорил «может быть, покажут». Мы попали на камеру, когда сопровождали в суд тех двоих парней.

Она переползает к изножью кровати и, потянувшись, включает небольшой черно-белый телевизор на комоде.

На Пятом канале как раз заканчивается вступительный ролик к выпуску новостей. Показывают студию, затем крупным планом стол ведущего, и в прямоугольнике над правым плечом Чета Кёртиса возникает Бобби. («Блин, еще и главный сюжет», – думает он.) Рядом с ним Винсент и прячущие лица Рам Коллинз с Джорджем Данбаром. Ведущий говорит о большом прорыве в расследовании смерти молодого чернокожего накануне вступления в силу спорного решения городского суда о десегрегации двух государственных старших школ.

Съемка из студии резко сменяется репортажем с последнего протеста антибасеров около станции «Бродвей».

– С ума сойти, – произносит Кармен, – мой новый мужчина – телезвезда.

– Я твой новый мужчина?

– А что, сомневаешься?

– Просто не ожидал, что уже заслужил подобное звание.

– О, еще как заслужил.

Тем временем на экране митинг предсказуемо оборачивается беспорядками. Камеру несколько раз трясет. Крупный мужчина из школьного комитета что-то кричит в рупор, в его речи проскакивают слова типа «тирания» и «порабощение».

– Если б школьный комитет все эти годы шел на компромиссы, а не ставил с самого начала палки в колеса, – говорит Кармен, – может быть, до такого и не дошло бы.

– Ты, безусловно, права, – соглашается Бобби. – Однако почему вечно получается так, что другим всегда виднее, чем бедным полезно питаться, неважно, вкусно это или нет? В богатых районах ведь ничего подобного не происходит.

– Потому что там нет государственных школ.

– Верно. Они просто не хотят вливаться в эту систему, точно так же как не хотят, чтобы к ним прокладывали метро и автобусные маршруты. Тамошние обитатели категорически не желают мешаться с беднотой вообще и черными в частности. По крайней мере, так кажется.

– Не все пригороды белые.

– Да? Назови хотя бы один.

– Ну… – Кармен задумывается.

Бобби терпеливо ждет.

– Я прямо чувствую, как от тебя исходит самодовольство, – произносит она.

– Пригороды специально устроены так, чтобы избежать плавильного котла, – говорит он. – А теперь оттуда начинают указывать всем остальным, как именно им нужно сосуществовать друг с другом.

– Но ведь школы и правда сегрегированы, – замечает Кармен.

– Да. И так быть не должно, тут я даже возражать не стану. Это все расистский бред, мириться с которым нельзя. Однако выход должен быть другой.

– Какой?

Увлеченный спором, Бобби открывает было рот, но так и замирает.

– Я… я понятия не имею.

– В этом-то и беда. Если никто не может предложить решения лучше, то существующее решение – лучшее по определению. Просто потому, что оно вообще есть.

Бобби задумчиво молчит.

– Кажется, я тебя не убедила.

– Что бы мы ни утверждали во всеуслышание, глубоко в душе все знают, что единственный закон и бог – это деньги. Если у тебя есть деньги, то не нужно ничего бояться, не нужно страдать за свои идеалы; ты просто перекладываешь ответственность на других, а сам остаешься чистеньким.

– У-у, – произносит Кармен. – Да ты циник, я погляжу.

– Вернее сказать, скептик.

– Нельзя сравнивать государственные школы с частными школами в пригородах. Это совершенно разные вещи.

– Почему это?

– Потому что там люди платят за право… – Кармен замолкает на полуслове и поворачивается к нему лицом. – Ах ты ж гад…

– С чего вдруг?

– Ты меня подловил.

– А вот и нет.

Кармен некоторое время молчит, затем произносит:

– Но что-то же нужно делать.

Бобби тут же представляется Мэри Пэт Феннесси в морге накануне. «Вот тоже человек, который убежден в необходимости что-то делать, причем невзирая на последствия. Господи…»

– Да, что-то делать нужно, – соглашается он.

– Ведь если не сейчас, то когда?

Бобби вздыхает и тушит сигарету.

– В этом-то и загвоздка.

– Можно задать тебе вопрос?.. Личного характера.

– Ну что ж, задавай. Я готов.

– Ты ирландский коп родом из Сэвин-Хилла… – начинает Кармен.

– Как так вышло, что я не расист? – заканчивает Бобби, сразу догадавшись, к чему она клонит. – Ты это хотела спросить?

– Ну да, что-то в этом духе.

Он отпивает из стакана.

– Мои родители были, мягко говоря, людьми непростыми. Поженившись, они оба отказались от своих стремлений, а вымещали всё на детях. Они терпеть друг друга не могли, но признаться в этом отказывались. Поэтому они пили, ссорились и любыми правдами и неправдами вынуждали нас, детей, быть солдатами в их войнушке. А когда мать заболела и умерла, отец вдруг осознал, что любил ее с не меньшей силой, чем ненавидел. И от этого стало только хуже… Поэтому, когда я говорю, что моих родителей нельзя было назвать святыми и даже просто хорошими, поверь мне на слово.

Кармен смотрит на него с заинтересованной полуулыбкой.

– Допустим.

– Но при этом они не были расистами. Сама идея – ее полный абсурд – не укладывалась у них в голове. Не пойми меня неправильно, они не считали, будто все черные непременно хорошие; скорее, наоборот, они считали скотами всех подряд, вне зависимости от цвета кожи. Но больше всего осуждали тех, кто мнил себя лучше только потому, что у него кожа светлее. Эти были для них полными подонками. – Бобби улыбается, припоминая, как родители умели спорить буквально о чем угодно. – В нашем доме на Таттл-стрит было два самых больших прегрешения: жалеть себя и быть расистом, что, если вдуматься, по сути одно и то же.