– Думаю, они бы мне понравились.

– Да, с ними бывало очень весело, – признает Бобби, – но только до пятой стопки.

– А к чему они стремились?

– М-м-м?

– Ну ты сказал, что они отказались от своих стремлений.

– А, ты про это… Мой отец был художником. Не просто маляром – хотя и им, конечно, тоже, – а настоящим живописцем.

– А твоя мать кем хотела стать?

– Кем угодно, только не матерью или домохозяйкой. Думаю, она просто хотела жить, как ей захочется… – Бобби испытывает полузабытое чувство: очень давно никто так глубоко не залезал к нему в душу. – А что твои родители?

– Хотели, чтобы я удачно вышла замуж. Жила в пригороде, ни в чем не нуждалась. Я почти не сомневалась, что подвела их. Однако незадолго до смерти мама сказала мне: «Мы с отцом не одобряли твоих решений, но всегда тобой гордились». Не странно ли говорить такое ребенку?

– А по-моему, это очень хорошие слова, – произносит Бобби, подумав. – Ты сама выбрала свой путь. И пусть он оказался не тем, который желали для тебя родители, у тебя все получилось.

И снова в памяти всплывает Мэри Пэт Феннесси, лишившаяся обоих детей. Господи, что же дает ей силы каждое утро вставать с постели?

Ярость.

Обида.

Гнев.

– Ты из зажиточного класса, однако отказалась от всех привилегий, чтобы помогать тем, кому повезло меньше. Чтобы, на хрен, сделать хоть что-то полезное в этой жизни. Будь я твоим отцом, то гордился бы тобой.

– Будь я твоей мамой, то гордилась бы тобой, – произносит Кармен, щелкая его по носу указательным пальцем.

– Странная тема для обсуждения нагишом, не находишь?

– Да уж!

Она перекатывается набок, а Бобби крепко обнимает ее сзади. Так они и засыпают под открытым окном и с включенным телевизором.

Глава 26

Глава 26

Ночует Мэри Пэт в мотеле на Хантингтон-авеню, через дорогу от Материнской церкви Христа-Ученого. В мотеле принимают наличные, не спрашивают удостоверения личности, и, самое главное, там есть подземный гараж, в темный, пропахший маслом угол которого Мэри Пэт прячет свою «Бесс».

Она сидит у себя в номере почти без света и смотрит на площадь перед церковью. Мэри Пэт мало что знает об архитектуре и совсем ничего – о научных христианах, но Материнская церковь впечатляет. Это два здания: одно маленькое, угловатое, с острым шпилем на башне, очень органично смотревшееся бы где-нибудь в Париже; а другое, расположенное за ним, покрупнее и как будто сошло с открытки с видами Рима: огромный купол, лежащий на могучих колоннах, соединенных широкими арками. И все это великолепие отражается в длинном узком бассейне, который тянется вдоль площади.

Если б всего две недели назад Джулз пришла к матери и сказала, что решила примкнуть к Христианской науке, или как там ее называют, Мэри Пэт выставила бы дочку за дверь. Феннесси и Флэнаганы исстари принадлежали лону Римско-католической церкви. Так было и так будет всегда, даже не обсуждается. Однако сейчас сама мысль отрекаться от кого-то просто за то, что тот по-иному славит Господа, кажется до невозможности тупой. И плевать, в чьи объятия попала Джулз: Христа-Ученого или в кого там верят буддисты с епископальцами, главное – она рядом с Богом. И больше не знает ни страха, ни ненависти.

Мэри Пэт включает крохотный телевизор на комоде и возится с антенной, пока не ловит Пятый канал. Она попадает на последние полчаса «Гарри О»[44]. Впрочем, эту серию она уже видела и отключается, тупо глядя в экран, даже не понимая, что отключилась, пока вдруг не приходит в себя и не обнаруживает, что уже идут новости.

В последние дни такие выпадения из реальности происходят часто. Мэри Пэт не засыпает и даже не дремлет, но время куда-то пропадает. И она, кажется, пропадает вместе с ним.

Где-то в середине выпуска, перед спортивным блоком, ведущий вскользь упоминает, что «прощание с Огастесом Уильямсоном, юным афроамериканцем, чья трагическая гибель на станции “Коламбия” всколыхнула расовые трения накануне десегрегации школ, пройдет завтра утром в Третьей баптистской церкви».

Мэри Пэт вспоминает открытку, которую ей прислала Соня, когда умер Ноэл. Умей Мэри Пэт писать хотя бы вполовину так же хорошо, она бы тоже написала что-то подобное. Но она не умеет. И дело не только в плохой грамматике, но и в отвратительном почерке.

Она снова смотрит в окно на величественные сооружения, отражающиеся вместе с соседними домами в длинном бассейне, и думает: вот люди рождаются и умирают, а здания остаются. Однако время разрушает даже столь грандиозные сооружения.

«Я не боюсь смерти, – мысленно обращается она к церкви, к комнате мотеля, к Богу. – Совсем не боюсь». – «А чего тогда ты боишься?» – «Жить в мире без нее». – «Возможно, она чувствует то же самое». – «Кто? Джулз?» – «Нет, глупая. Соня».

* * *

Третья баптистская церковь примостилась на клочке земли у Хосмер-стрит, в самом сердце Маттапана. В детстве Мэри Пэт здесь делили территорию жиды и ирландская босо́та. Потом пришли черные, и евреи мигрировали кто в пригород, кто в Бруклин, а ирландцы отступили в Дорчестер и Южку. Место синагог и пекарен заняли кафешки, где жарят курочку, и парикмахерские салоны (Мэри Пэт сбилась со счета, пока ехала вдоль Мортон-стрит в поисках места для парковки). Куда ни глянь, везде щиты с рекламой военной службы, ментоловых сигарет, ликеро-водочных магазинов. По части баров Южка с легкостью уделывала Маттапан, однако возможностей купить алкоголь, чтобы выпить дома, здесь гораздо больше. С парковкой, впрочем, дела обстояли не лучше, и народ точно так же перекрывал друг другу выезд. Зато стены и вывески магазинов ярче и красочнее – таких граффити в Южке не увидишь. Тканевые навесы и одежда, как на мужчинах, так и на женщинах, сочных тропических цветов: ярко-желтого, мангово-зеленого и розового, как сахарная вата.

Однако, прежде чем ее захлестывает ощущение гармонии и шальная мысль, не переехать ли сюда и наслаждаться жизнью (вот только б цвет кожи сменить), Мэри Пэт замечает забранные решетками витрины магазинов и окна домов, разбитые вдрызг переулки, полностью заросшие дворы, так что и заборов не видать, если те только не торчат кусками из-под поглотившей их травы.

«Поимели бы хоть каплю самоуважения», – думает Мэри Пэт с внезапной надменностью.

«Мы с вами не одинаковые, – обращается она к незримому судье, заезжая на парковочное место. – Совсем не одинаковые».

Она достает ключ зажигания и, подняв голову, видит, как внутрь машины заглядывает молодой громила бандитской наружности, проходящий мимо. Должно быть, думает, чем бы поживиться в ее сумочке, а то и чего похуже.

Непонятно почему – от страха, может? – Мэри Пэт вдруг улыбается ему, широко и приветливо, а потом еще и машет рукой.

Парень – вовсе не громила и не бандитского вида, просто в мешковатых обносках – слегка растерянно, но дружелюбно улыбается и даже отвечает кивком. И идет себе дальше. Обычный паренек лет четырнадцати, не больше.

Мэри Пэт же продолжает испуганно сидеть на месте, только теперь ее пугает она сама. Джулз мертва, Огги Уильямсон мертв, жизни еще двух подростков, которые были той ночью на станции, искалечены, а она продолжает с тупым упорством искать поводы поставить себя выше других. Просто чтобы почувствовать себя выше. Хоть кого-нибудь.

* * *

В церкви Мэри Пэт проходит на самый дальний ряд и с некоторым удивлением отмечает, что она не единственный белый, пришедший на прощание с Огги Уильямсоном: кроме нее таких еще около десятка. Вообще народу набралось довольно прилично, порядка сотни, но большинство из них, судя по одежде, – политики и разномастные активисты. Впрочем, журналистам ведь удалось раздуть то, что поначалу выглядело несчастным случаем, до полноценного преступления на расовой почве, совершенного четырьмя подростками-расистами из рассадника расизма под названием Южный Бостон.

Глава Активистского комитета цветных горожан высказал мнение, что убийство Огги Уильямсона лишь первое в череде будущих «линчеваний», которая начнется, когда чернокожих детей примутся возить в Южный Бостон. Еще один видный общественник воззвал к прекращению расовой нетерпимости, а представитель Кооператива малых предприятий Роксбери-Кроссинг обнародовал петицию с требованием переименовать станцию «Коламбия» в станцию имени Огастеса Уильямсона или как минимум установить мемориальную табличку на входе.

Народ продолжает стекаться, теперь в большинстве своем махровый рабочий или низший средний класс, о чем говорит одежда из «Сирса» или «Зейра», а не из «Филенз» или «Джордан Марш». Мэри Пэт потому и выбрала крайнее место справа, чтобы в случае чего быстро и незаметно скрыться, однако подходит группа прощающихся, которую замыкает пожилая женщина с ходунками, и Мэри Пэт взглядом просят пройти дальше. Она повинуется, но с другой стороны заходят еще пять человек, зажимая ее посередине. Когда Мэри Пэт снова поднимает голову, вся церковь уже набита людьми; кто-то даже стоит сзади, обмахиваясь брошюркой с текстами гимнов или программкой похорон.

Перед самым началом службы появляется детектив Бобби Койн и встает у левой стены между двумя витражными окнами. Встретившись взглядом с Мэри Пэт, он удивленно вскидывает брови, затем приветливо улыбается ей и жестом показывает, мол, «когда все кончится, пожалуйста, задержитесь».