Удары! Треск! Крики! Ругань!

Как наступило спасительное бесчувсвтие он не понял.

13:33 – 13:40

Пока старик Авдотьев и молодой Нилепин осматривали упавшую и скорчившуюся в неудобной позе между сборочными столами Любу Кротову Константин Соломонов приблизился к распластавшемуся навзничь гаденышу, назвавшемуся Евгением Брюквиным. Упавший не подавал признаков жизни, да это и не мудрено, вся нижняя половина лица превратилась в сремительно синеющую полумаску, свернутую в сторону и пускающую тягучие кровавые ручьи. Лева нехило его удалал огнетушителем, просроченным, к слову, еще в позапрошлом году. Соломонов осторожно протянул руку и потрогал нижнюю челюсть своего врага – она двигалась не так как должна, она мялась под пальцами и похрустывала раздробленными костными осколками. Константина Олеговича передернуло, если Брюквин не подох от болевого шока, то навсегда останется инвалидом с искуственной челюстью из титана, потому что то, что стало с его лицом ниже верхней губы теперь годилось разве что на костную муку для комбикорма. Впрочем, у Константина Олеговича ни малейшего желания впадать в сентиментальность по отношению к тому, кому готов был отстрелить ему мошонку и который сам почти нажал на курок и почти не изувечил Соломонова. Начальник производства отбросил свой бесполезный пистолет и выдернул из безвольной руки Брюквина его теплую пушку, быстро ощупал все карманы неудачливого дуэлянта и обнаружил запасную обойму в заднем кармане его синего полукомбинезона. Сноровистым движением пальцев Константин Олегович отщелкунл опустевший магазин и вставил полный.

– Лежи, не двигайся, мать твою! – огрызнулся он на безжизненное тело с закатынными под надбровные дуги глазами с полопающимися сосудами. – Ну что там? – спросил он через плечо у Авдотьева и Нилепина, прицеливаясь в голову Брюквину. Одним выстрелом Соломонов решил убить сразу двух зайцев – удостовериться в том, что на этот раз патроны боевые, и вместе с тем – кончить Брюквина, на которого было жалко даже смотреть. – Что с Любой, мать вашу? Я у кого спросил? У трех половозрелых мужчин с исправным речевым аппаратом или у жестяной банки консервированного, мать его, тунца? Че молчим? Она сильно ранена?

– Константин Олегович, – услышал он за своей спиной нерешительный голос своего юного подчиненного Левы Нилепина, – она… это…

– Поднимите-же ее! Что вы вертитесь вокруг, мать вашу, как рой мух над куском говна! Усадите ее хотя-бы.

– Не выйдет, Константин Олегович, – пробормотал Нилепин. – Она этого… того…

– Чего «того»? – обернулся Соломонов.