Никита замер. Коломенского он видел висящим на проводе и сказал бы об этом, если бы не продолжал изображать аллегорию молчания.

– Лева, мать твою, – прищурился Соломоново, указав маркером на сидящего по правое плечо от Вайштейна молодого человека с распоротым брюхом. – Этот вопрос адресован прежде всего тебе. Я полагаю сейчас самое время рассказать своему любимому начальнику производства, который начисляет тебе зарплату, подписывает отпуска и…

– Ни такую уж высокую зарплату вы мне начисляете, Константин Олегович, – проговорил молодой человек. – Откровенно говоря, хотелось бы и побольше.

– Поверь мне, я с удовольствием посвящу тебе целый час времени и объясню суть финансовой политики, заданной нашим общим, мать его, директором Шепетельниковым. Но только позже, а сейчас вернемся к вопросу. Ты видел Шепетельникова или Коломенского?

– Нет.

– Врешь.

– Не вру.

– Смотри в глаза. Видел?

– Нет.

Соломонов так сильно ударил колпачком по дверому полотну, что молодой человек резко вздрогнул будто от выстрела.

– Когда ты пришел и какого хрена ты сегодня делал в цеху? – продолжил Соломонов, выбрав среди нас троих Леву в качестве главного подозревания, подсознательно уличив его во лжи.

– С утра, – признался юноша. – Мы с Юркоя Пятипальцевым двигали станок, хотели подключить его к завтрашнему дню, чтобы не отключать его в рабочее время. Когда-то вы сами это советовали.

– Где Пятипальцев?

– Он… На него рухнул стеллаж.

Соломонов побледнел и по его лицу прошли легкие мышечные судороги.

– Ты не врешь, мать твою?

– Вы же сами видели. Стеллаж упал прямо на него. Это был несчастный случай…

– Что с Юрцом?

– Не знаю. Меня тоже накрыло и я потерял сознание. Очнулся с рваным брюхом… Больше ничего не знаю, ничего не видел и ни про какие деньги не ведаю.

Вайнштейн повернулся к молодому человеку, уперев в него недоумевающий взгляд, но тут же вспомнил, что он играет роль глухонемого и должен делать вид, что не слушит ни звука.