– Что за чушь!.. – возразил Хинес. – Я…

– Хватит! – оборвал его Фалько, приняв решение. – Отправляйся к сестре, а Ева со мной.

– Не думаю, что…

– Это приказ, понятно? Приказ надо выполнять.

Хинес растерянно моргал, переводя взгляд с Фалько на Еву и назад. Фалько почувствовал, что за этой растерянностью и униженностью скрывается облегчение. Монтеро вышел, не сказав больше ни слова. Фалько и Ева стояли лицом к лицу.

– Оружие есть? – спросил он.

И с удивлением отметил, что она восприняла его вопрос так спокойно, словно он осведомился, есть ли у нее сигареты.

– Есть. В плаще в кармане.

– Тогда пошли.

– Вы убьете меня… – стонал Портела. – Вы убьете меня.

Он сидел сзади, со связанными руками. Фалько покуривал рядом. Ева молча вела машину.

– Я никого не предавал… Клянусь вам.

Фары выхватывали из темноты пустыри по обе стороны дороги – грунтовой, извилистой и со множеством рытвин и выбоин. «Испаносюиза» подпрыгивала на рессорах, покряхтывала, поскрипывала. В тусклом свете луны, почти скрытой тучами, угадывались темные бесформенные громады близких гор. Наконец, после длинного поворота возникла полуразрушенная кирпичная стена. Над ней виднелся высокий силуэт печной трубы.

– Здесь, – сказала Ева.

Фалько, перегнувшись через Портелу, открыл дверцу с другой стороны и вытолкнул его наружу. Ева уже вышла из машины.

– Сволочи вы, – сказал Портела.

Вылез и Фалько. Портела не устоял на ногах, и теперь Ева помогала ему подняться.

– Тварь… – процедил он, извиваясь всем телом. – Сука… Грязная сука…

Фалько довольно мягко подхватил его под руку и отвел на несколько шагов в темноту. Потом поставил на колени так, что смутное лунное свечение обрисовывало голову и плечи. В такие минуты он старался, чтобы в голову не лезло ничего, связанного с тем, что делал или собирался сделать, – ничего, кроме чисто практических деталей предстоящего. Место, случай, средства. Моральный аспект он оставлял на потом, когда можно будет взглянуть на него сквозь просвечивающую на свету влагу в стакане и завитки табачного дыма. А тут это ни к чему и может только помешать действиям. Усложнить их. Сами же они должны быть просты и предельно конкретны. И еще должна быть воля к этим действиям, чем бы ты их ни совершал – пулей, ножом, рояльной струной, голыми руками. Убийство человека в техническом отношении почти ничем не отличается от убийства животного. Единственное неудобство лишь в том, что человек иногда понимает, что с ним должно произойти, а это уже меняет дело. Человек же, который сейчас стоял перед Фалько на коленях, прекрасно знал, что умрет.