– Вполне возможно.

– А если повезет – не доживешь… Потому что не могу представить тебя стариком, который смотрит, как скатываются дождевые капли по стеклу.

– Во всяком случае, вспоминать буду тебя. Ты – одна такая.

Не успел он договорить, как почувствовал удар в бок.

– Лгун… Был мошенником – и останешься.

Фалько захохотал и, подавившись дымом, закашлялся. Сигарета уже обжигала ему кончики пальцев. Он сунул ее в пепельницу.

– Самая заветная мечта одной такой женщины – пережить самое себя. – Она осторожно прикасалась к его лицу. – Ну, и сам видишь… Обороняешь крепость, где нечего больше защищать.

Она снова чуть подвинулась, освобождая ему место. Голова у Фалько медленно кружилась, унося его в те края, куда звуки доходили с промедлением, где движения казались нескончаемыми. Он лег на диване ничком, положив голову на живот Мойре.

– Я тоже не представляю, – сказал он. – Но жизнь порой такие шутки шутит…

– Нам бы надо умереть так же, как жили, – Мойра погладила его волосы. – Не веришь в это?

– Верю. Но это случается так редко.

– Ну, расскажи… Расскажи мне, пожалуйста… À l’ombre de nos amours… Под сенью нашей давней любви. Давней, милой, нежной любви – и нынешней меланхолической дружбы.

– Да какой из меня рассказчик…

– Ну, прошу тебя…

Здесь хорошо, подумал Фалько, прижимаясь щекой к ее животу. Удобно и уютно… как у матери на руках. Он заставил свое блаженное оцепенение прерваться словами.

– Знать, что жизнь… – начал он очень медленно, – это шутка дурного тона, полная случайностей, врагов и чертиков, выскакивающих из коробочки, – это единственное, что дает возможность шутить над всем. – Он повернул к ней голову. – Как тебе?

– Шутить с такой чудесной и губительной улыбкой, как у тебя?

– Например.

– Я бы похлопала тебе – да нечем.