Она продолжала перебирать его волосы, пропуская пряди меж пальцами.

– Только идиоты заглушают духами то, чем разит от жизни.

Фалько закрыл глаза, в самозабвении уплывая в тихом сером потоке.

– В детстве я мечтал уйти… Куриное перо в волосах превращало меня в индейца, отцовская трость становилась мушкетом, а взгляд девочки заставлял трепетать от любви.

– Да… Я так и думала, что ты был весь – мечты. И предвкушения… И сладкая тоска по еще не познанному.

– Может быть.

– И однажды ты решил познать его, удостовериться… На острове пиратов.

Три последние слова вдруг встряхнули Фалько. Засиделся, с неожиданной ясностью мысли сказал он себе. Разоткровенничался. Подобное недопустимо. Скоро на улицу, а там ночь. Четверть часа идти в одиночку до отеля. Изображать мишень неподвижную или движущуюся.

Эта мысль обожгла его, как меткий удар хлыста. Меня ничего не стоит убить, подумал он. От внезапного страха, от прилива тревоги засосало где-то внизу живота.

– Может быть…

Прежде чем подняться на подгибающиеся ноги, вытащил из-под дивана пистолет, помотал головой, силясь очнуться. Стараясь, чтобы движения были уверенными, сунул оружие в кобуру.

Мойра смотрела на него из дальней дали.

– Я вижу, ты все еще стремишься туда… К твоим пиратам. В те места, откуда не возвращаются.

Между отелем «Континенталь» и черным провалом бухты расплывались в тумане огоньки, и кроны пальм, сникшие от дождя, темнели в вышине неподвижными пятнами.

Фалько, поднимаясь по наружной лестнице к террасе, испытал наконец настоящее облегчение. Только теперь пришло это чувство. А до этого от сырости и темноты, от собственного одурения он остро ощущал разлитые вокруг враждебность и угрозу.

Выйдя из дома Мойры Николаос, он по скользкой и полутемной улице спустился к Дар-Баруд: подозрительно вглядывался в каждую тень, в каждое темное пятно, постоянно чувствовал твердое прикосновение браунинга, а после того как на углу в свете фонаря над маленьким кафе разглядел двоих европейцев и потом еще целый квартал ему мерещились шаги за спиной, даже переложил пистолет в карман плаща.

Снял оружие с предохранителя и замер, постаравшись слиться с темнотой в арке, ведущей на узенькую улочку: сквозь пульсирующие в ушах удары сердца напряженно ловил каждый шорох, пока не убедился, что никто не идет следом.

Ходьба и дождь привели его в чувство: в голове прояснилось. Фалько злился на себя. Нельзя вести себя на операции так опрометчиво, думал он. Так, как сегодня ночью. Небрежность убивает, а небрежные – погибают.

Когда он вошел в отель, портье по имени Юсуф протянул ему ключ от номера и сложенный листок. Записка. Уже на лестнице Фалько остановился и прочитал: