Зуга оставил людей в лагере у маленькой мутноватой лужи в часе ходьбы от ближайшего гранитного холма. Рано утром, когда на земле еще лежали длинные тени, а трава не высохла от росы, он наполнил водой эмалированную флягу, смочив ее толстую войлочную обшивку, подвесил на пояс полный кисет с порохом, мешок с провизией и зашагал вперед с тяжелым слоновым ружьем на плече.

Впереди высились купола из жемчужно-серого гранита, гладкие, как колено, полностью лишенные растительности. Майор с замирающим сердцем взбирался по редколесью, размышляя о предстоящей задаче.

С каждым шагом холмы, казалось, поднимались все выше, ущелья между ними становились глубже и опаснее, колючий кустарник забивал расселины все плотнее. По этим непроходимым местам можно было блуждать месяцами, у отца хотя бы был проводник… Однако в конце концов все оказалась настолько просто, что Зуга разозлился на себя за несообразительность.

«Даже Мзиликази, кровавый тиран, шлет ей свои дары», – писал отец в дневнике.

Глазам внезапно открылась ровная вытоптанная дорога, на которой могли свободно разойтись два человека. Путь уверенно устремлялся с запада в лабиринт гладких гранитных холмов. Несомненно, именно здесь проходили посланцы короля матабеле.

Поднявшись на первый пологий склон, дорога неожиданно углубилась в ущелье между скалами и, сузившись, запетляла среди огромных гранитных валунов. По сторонам рос густой кустарник: колючие ветви тесно сплелись над дорогой, образуя полутемный туннель, по которому приходилось пробираться пригнувшись.

Ущелье было таким глубоким, что на его дно не проникали лучи солнца, но от нагретых гранитных стен шел жар, как от открытой печи. Зуга взмок, пот холодными каплями щекотал бока. Кустарник постепенно стал реже, ущелье сузилось, сжатое сходящимися скальными стенами. В этих воротах, созданных самой природой, горстка воинов с копьями могла бы сдерживать целый полк. Высоко над головой, на уступе скалы, виднелась небольшая крытая листьями сторожевая хижина, в неподвижный знойный воздух отвесно подымался голубой дымок сигнального костра, однако никаких признаков часового не наблюдалось.

Майор оперся на ружье и перевел дух, украдкой осматривая утесы в поисках врагов, готовых осыпать незваного гостя градом камней. В раскаленном ущелье царила тишина, не слышалось ни пения птиц, ни стрекотания насекомых, и это подавляло сильнее, чем невыносимая жара. Зуга запрокинул голову и громко крикнул вверх, в сторону сторожевой хижины. Эхо запрыгало по скалам, затем стихло до смущенного шепота и сменилось той же зловещей тишиной. «Последним белым человеком, прошедшим по этой дороге, был «Меч Господень» собственной персоной, и шел он далеко не с добрыми намерениями», – с горечью подумал Зуга. Едва ли того, кто следует за ним, встретят как героя.