Наверху он остановился – не от усталости, подъем был вовсе не тяжел, – чтобы осмотреться. Устье пещеры достигало в ширину ста шагов, а до потолка можно было дотянуться рукой. Дальше дорогу перекрывала стена из обтесанных гранитных блоков, пригнанных друг к другу так плотно, что между ними нельзя было просунуть лезвие ножа. Стену явно строили умелые каменщики, но в незапамятные времена: кое-где блоки обрушились и валялись грудами, открывая темные проходы.

Тропа вела в один из таких провалов и исчезала во мраке. Вход выглядел не слишком гостеприимно. Если войти, свет останется у него за спиной, а глаза не успеют привыкнуть к темноте. Что, если внутри поджидает воин с топором или копьем? Вглядываясь в зловещую тьму, майор почувствовал, что его первоначальный энтузиазм остывает. Он сложил ладони рупором и выкрикнул на языке матабеле:

– Я пришел с миром!

Ему ответили почти сразу. Тоненький детский голосок прозвучал прямо за плечом, совсем рядом.

– Белый – цвет траура и смерти, – послышались слова на том же языке.

Майор в замешательстве огляделся. Никого. Сердце тревожно заколотилось. Долина за спиной была пустынна и безмолвна – ни человека, ни животного. Казалось, голос исходит из воздуха.

У Зуги пересохло во рту, от страха вдруг зачесалось все тело. Внезапно с утеса над головой раздался другой голос:

– Белый – цвет войны.

На сей раз это был голос древней старухи, скрежещущий и пронзительный. Зуга поспешно задрал голову – склон утеса был голым и гладким. Сердце колотилось в груди, как птица в клетке, горло сжалось от страха.

– Белый – цвет рабства, – прозвенел над головой мелодичный девичий голос, нежный и текучий, как журчание ручейка.

«И заговорила она голосами Вельзевула и Белиала, Азазела и Велиара, всего мириада воплощений Сатаны», – писал отец. Зуга почувствовал, как его ноги наливаются свинцом от суеверного ужаса.

– Белый орел низверг каменных соколов! – загрохотал в пещере густой бас, гулкий, как рев быка.

Зуга набрал в грудь побольше воздуха, чтобы овладеть непокорным телом. Память воскресила воспоминания детства – брайтонский пирс воскресным августовским днем; вцепившись в руку дяди Уильяма, мальчик зачарованно смотрит на фокусника, который оживил куклу, и та говорит тоненьким писклявым голоском, а ей кто-то отвечает из коробки, в которой не уместится даже кролик…

Зуга расхохотался – так громко и раскатисто, что сам себе удивился.

– Оставь свои фокусы для детей, Умлимо. Я пришел с миром, чтобы говорить с тобой, как мужчина.

В темноте за обрушенной стеной послышался легкий шелест. Шаги босых ног по каменному полу?