Елена, наверное, уловила запах пота, который выступил у охваченной волнением Ямины. Девушка где-то читала, что животные могут замечать страх по запаху, то есть с помощью обоняния, и ей сейчас показалось, что и она тоже чувствует свой страх по запаху собственного пота.

– Я рада это слышать, дочка, – сказала Елена.

По выражению ее лица было видно, что странность ответа Ямины не осталась незамеченной.

Елена имела обыкновение – когда это соответствовало ее интересам – разговаривать с Яминой таким тоном, который девушка считала уж слишком ласковым. Между этими двумя представительницами прекрасного пола не было ни кровных, ни прочих родственных связей, и иногда Ямина чувствовала, что сожительница императора использует слово «дочка» не в качестве проявления нежности, а как своего рода уничижительное обращение к ней, Ямине. Оно по меньшей мере подчеркивало сложившийся порядок подчинения – если в этом и в самом деле была какая-то необходимость.

Будучи не в состоянии взять себя в руки и, похоже, вознамерившись отвечать на вопросы еще до того, как их зададут, Ямина услышала свой собственный голос, который звучал так напряженно, как будто она прокладывала воображаемую борозду по все более твердому грунту.

– Уже пора проводить очередной сеанс терапии для принца Константина, – объявила она каким-то официальным тоном. Ее слова, казалось, толкались друг с другом в своем стремлении побыстрее сорваться с ее губ. Она сильно заморгала и представила себе, как они крутятся возле изящных лодыжек Елены, словно изголодавшиеся собачонки. – Он меня, наверное, уже ждет.

Выражение лица Елены смягчилось. Она узрела в реплике Ямины тему разговора, которая могла бы помочь найти общий язык и избежать обострения в разговоре. Преданность Ямины принцу была широко известна при дворе, и никто никогда не считал зазорными любые проявления нежности с ее стороны к этому молодому человеку, который столь эффектно пожертвовал своим собственным благополучием ради того, чтобы спасти ей жизнь.

Какими бы ни были намерения Елены, она руководствовалась выработавшейся у нее привычкой реагировать благосклонно на подобное добросовестное отношение человека к своему долгу, причем даже в том случае, когда не было свидетелей, перед которыми можно было бы попозировать. Ее поступки вполне увязывались с принятой манерой поведения в византийском обществе, в котором все всячески старались демонстрировать христианскую добродетель и благотворительность, тем более что в ситуации, когда враг уже подступил к стенам города и ломится в его ворота, все те, кто оказался запертым в этом городе, почувствовали необходимость поступать так, как того требуют идеалы, какими бы неподходящими они сейчас ни были. Отношения Ямины и принца воспринимались как пример христианского самопожертвования – настоящего самопожертвования, которое вызывало желание совершать аналогичные поступки. Принц Константин спас Ямине жизнь, и она, хотя ее об этом и не просили, предложила в ответ свою жизнь ему.