«Не знаю, как ты, Ямина, – говаривал принц, – но я устаю уже от одного только лицезрения самого себя. Мне не следовало совершать такую многомильную прогулку!»

Несмотря на бездонные запасы юмора, которым обладал Константин, смотреть на него в столь тягостном положении было еще труднее. Ямина старалась улыбаться в ответ на его стоицизм и весьма изощренное умаление собственного достоинства, однако в действительности все это лишь усиливало ее боль и чувство вины.

Уже вскоре она даже стала лично подключаться к применению терапии. Она начинала с того, что наблюдала за процессом из самой дальней от кровати точки, притаившись там, как чувствующая свою вину собачонка, а затем медленно подходила все ближе и ближе, постепенно сужая круг и как бы пытаясь выпросить прощение.

Врачи хмыкали, сердито качали головами и вообще относились неодобрительно к присутствию девочки в такой, можно сказать, сокровенной ситуации, но она не обращала на их недовольство никакого внимания. Для нее имели значение только страдания ее принца, и она упорно игнорировала все попытки врачей убедить ее не подходить близко.

И вот настал день, когда Ямина спросила Константина, не может ли и она ему помочь. Лицо принца было покрыто капельками пота из-за тех манипуляций, которые делались с его ногами, да и всем остальным его худощавым телом, ибо Леонид назначил упражнения также для его рук и плеч. Как всегда, когда она заговаривала с ним, его напряжение сразу заметно ослабло.

Его врачи тут же запротестовали в один голос. Член императорской семьи не должен подвергаться такому вот унижению, не так ли? Но сквозь протестующий гул отчетливо послышался голос Константина.

– Мне бы это понравилось, – заявил он, и Ямина покраснела. – Если ко мне должны прикасаться чьи-то руки, то пусть лучше они будут прохладными и мягкими, то есть такими, как, я думаю, у тебя.

Ямине в это время едва исполнилось тринадцать лет, и эти слова из уст того, кто уже становился мужчиной, показались вполне скандальными даже ей. Шокированные его словами врачи начали ахать и охать, но Константин стал настаивать на своем: нахлынувшая на него со стороны врачей волна удивления и негодования, казалось, придала ему еще больше решительности.

– Пожалуйста, покажите сейчас юной Ямине, как лучше всего заставлять изгибаться эти неподвижные конечности, – сказал он, глядя ей в глаза. Затем, обращаясь непосредственно к врачам, добавил: – Я уверен, что несомненный опыт таких сведущих людей, как вы, лучше использовать где-то в другом месте. Обучите эту девушку всему необходимому, и она, возможно, освободит вас и ваше время от занятия, которое в лучшем случае утомительное, а в худшем – абсолютно бесполезное. Если такую мертвую лошадь, как я, надо стегать, то пусть это делают руки помоложе.