Чтоб восполнить потери, генералы требовали подкрепления у Конвента, но он был глух к их просьбам – именно потому, что его уверили: эта война была не что иное, как стычка с непокорными браконьерами.

И шуаны продолжали изводить синих поодиночке, нападая преимущественно на караулы, потому что знали: помощи тем ждать неоткуда. Игра между синими и белыми была неровной. Республиканцы не могли изловить ночного неприятеля, который всегда появлялся там, где защита была наиболее слаба. Шуаны, напротив, хорошо знали все передвижения врага, потому что синим невозможно было скрыть что-либо от честных крестьян, таких покорных с виду… днем, когда, опираясь на соху, они миролюбиво смотрели на синих, проходивших по их селам, или подталкивали их локтем, приходя на рынок продавать плоды со своей земли. Пока шуан не был замечен в сражении и потому не имел надобности скрываться с шайкой в лесу, он мирно возделывал землю под самым носом вражеского войска.

Таково было шуанство в то время. Оно наводнило окрестности Ренна и проникало в город, несмотря на бдительность Пошоля.

Мы остановились на этих подробностях, потому что они важны для понимания некоторых деталей нашего рассказа.

Ивон оставил Елену у одной бедной вдовы, бывшей когда-то в услужении Бералеков, а теперь торговавшей в собственной галантерейной лавочке в предместье Ренна. Елена должна была назваться ее племянницей. Девушка была почти в безопасности.

Но кавалеру, который с часу на час мог быть арестован, настала пора покинуть город. Грустны были прощанья молодых людей, которые в минуту разлуки узнали, как сильно полюбили друг друга. Ивон думал, что, может быть, новые бедствия надолго разлучат его с Еленой, а молодая девушка понимала, что кавалер должен был в скором времени стать одним из главных деятелей приготовлявшегося громадного восстания.

– Поручаю вас милости Божией! – грустно сказала она.

– Я вернусь, будьте уверены. Разве не я должен заботиться о своей сестре?

Нелепо звучало теперь это именование в устах Ивона, таким же показалось оно Елене.

Они догадывались, что в их чувствах не было ничего братского и сестринского.

Они смотрели друг на друга, дрожа от волнения, не разъединяя рук и не находя нужных слов. Но это молчание говорило больше всех клятв любви.

Мадемуазель Валеран подставила ему лоб, и он поцеловал ее.

– Опасность грозит вам здесь… из сострадания ко мне, бегите, Ивон, – выговорила она, сделав над собой необычайное усилие.

Бералек бросил на нее долгий прощальный взгляд, потом, боясь потерять последнее мужество, круто повернулся и быстро ушел.