Она задумалась, как бы вспоминая свою прежнюю жизнь и сравнивая ее с нынешней, совсем непохожей на ту, далекую.

— Это верно, совсем другая, — как в забытьи повторил Зимоглядов, поражаясь и радуясь своей искренности. — Значит, вечная ей память, Маргарите Сергеевне…

Женщина снова взглянула на него, каждый раз стараясь определить его настроение и направление мыслей, чтобы ненароком не причинить ему боль.

— А я-то надеялся — вместе на фронт уйдем, — сказал Зимоглядов, лишь бы отвлечь ее и избавиться от неотрывного взгляда.

— Вы как же — на побывку? — спросила женщина.

— Случайно. Наша часть на Прохладную идет, вот я и забежал мимоходом. Командир до утра отпустил. Надеялся — счастье, что так вот совпало. А оно — совсем наоборот.

— Вы проголодались, наверное? — женщина засуетилась, ей стало страшно оттого, что, о чем бы она ни заговорила, все оборачивалось на одно и то же — на воспоминание о Маргарите Сергеевне. Зная, что вовсе не виновата в том, что гороно выделило ей именно эту квартиру, и тем более не виновата, что Маргариты Сергеевны уже нет в живых, она все же не могла избавиться от какого-то подспудного, нелегкого чувства вины перед этим жалким, измученным человеком, столь непростительно запоздавшим на встречу с женщиной, которую, видимо, любил. — У меня есть мамалыга, правда, холодная, без молока. И немного вареной фасоли…

— А мой папа на фронте, под Москвой, и мы вчера от него письмо получили, — вдруг некстати выпалил Гена, внимательно слушавший их разговор и ждавший подходящего момента, чтобы сообщить это, но так и не дождавшийся его. — Там фрицам здорово по шеям накостыляли!

— Гена, как же можно так перебивать, когда взрослые разговаривают? — удивленно спросила женщина. — Не дал человеку ответить…

«Это уж точно, учительница», — подумал Зимоглядов, со смешанным чувством испуга и радости улавливая в словах женщины знакомые интонации Маргариты.

— Это верно, накостыляли что надо, — подтвердил Зимоглядов, обернувшись на Гену, забившегося в угол у письменного стола, и с прежним, уже испытанным страхом скользнул глазами по правому верхнему ящику стола. — А от угощения нынче грех отказываться, да и у меня кое-что из провианта найдется, вместе и перекусим, — торопливо заговорил он и, встав со стула, принялся развязывать вещмешок.

Гена с любопытством наблюдал за ним. Зимоглядов извлек из вещмешка банку свиной тушенки, флягу со спиртом, буханку черного хлеба, складной столовый нож и брус уже тронутого желтизной сала.

— А у вас орден есть? — снова невпопад спросил Гена, глотая слюну при виде таких вкусных, давно исчезнувших из их дома кушаний.