— Арсений Витальевич, голубчик, не надо, — испуганно пыталась уговорить его Анна Алексеевна. — Хотите, я патефон заведу, у меня довоенные пластинки есть, вот вы и утешитесь, грусть-тоску из души вон…

Зимоглядов уронил голову на руки, упершиеся в стол, и ничего не ответил. Анна Алексеевна направилась к тумбочке, на которой стоял патефон, но там уже орудовал Генка.

— Геннадий, пора спать, — не совсем уверенно, чтобы сын не подумал, что от него хотят отделаться, сказала мать.

— Я сейчас папину заведу, любимую, — сердито отозвался он.

Патефонный диск, роняя вокруг отблески лампы, завертелся, стертая игла громко зашуршала по старой пластинке, и хрипловатый голос задорно запел:

Зимоглядов не поднимал головы, пока не смолкли последние звуки песни.

— А романсы у вас есть? — жалобно и стыдливо спросил он. — Старинные романсы?

— Есть, — заторопилась Анна Алексеевна. — Может быть, сами выберете?

— Куда уж мне выбирать! — мрачно сказал Зимоглядов. — Это как же получается? Петуха на зарез несут, а он кричит «кукареку»…

— Вот есть «Не искушай», «Отцвели уж давно хризантемы в саду», «Зачем тебя я, милый мой, узнала», «Я встретил вас». — Анна Алексеевна поспешно, будто Зимоглядов собирался уйти, перебирала пластинки.

— «Умру ли я, ты над могилою гори, гори, моя звезда!» — вдруг пропел Зимоглядов, едва не сорвав голос на высокой ноте. — Этого романса, забыл его название, извините, нет?

Гена, обиженный тем, что гость и мать занялись романсами и не обратили должного внимания на песню отца, ушел в другую комнату спать.

— Этого романса нет, — словно была виновата в том, что нет нужной пластинки, сказала Анна Алексеевна. — Был когда-то и — исчез. С этими сорванцами разве убережешь? Да ведь мы в третий раз эвакуированные.

— Ну, нет и — не надо! Не надо, Анна Алексеевна, графиня ты моя бесценная. — Язык у Зимоглядова начал заплетаться.

Он вдруг с размаху ударил тяжелой ладонью по столу так, что задребезжали стаканы, и встал.

— Я пойду…

— Куда вы, на ночь-то глядя? — заволновалась Анна Алексеевна. — Ночуйте…

— Спасибо. — Зимоглядов принялся затравленно озираться по сторонам, будто попал в западню. — Спасибо, Анечка, Я сейчас вернусь. Клянусь тебе… Выйду покурить и — вернусь. Только учти — я никому не верю, даже родному сыну! Было время, в любовь верил. А она, любовь, как костер. Горел костер, а поленья-то я не подкладывал. Нет, не гордыня обуяла — фантазия, химера! Вот и отгорело все, отпылало, одна зола осталась, да и та — холодная, неживая. Теперь вот ветром сдует, дождями прибьет, снегом засыплет — и где тот костер!