— Ты, Гена, садись, за стол садись, — торопливо, боясь новых вопросов, заговорил Зимоглядов. — Ты, малыш, еще настреляешься в своей жизни. Не горюй…

— Да какой я малыш! — обиделся Гена. — Мне двенадцать лет.

— Осенью будет, — уточнила Анна Алексеевна, ласково потрепав тонкой рукой Генкин вихор.

Зимоглядов налил в два граненых стакана спирт, разбавил холодной, из эмалированного ведра, водой, удивляясь, что делает все это в квартире Маргариты так по-хозяйски основательно и спокойно.

— Мы выпьем, а ты, Гена, ешь, сало тебе в самый раз, отощал ты, дружок. А мы, Анна Алексеевна, выпьем за здоровье…

— А все, кто к нам приходил, за победу пили, — сказал Гена.

— Геннадий! — нахмурилась мать.

— Да вы на него не шумите, — ласково сказал Зимоглядов. — Ведь он, Анна Алексеевна, если вдуматься, абсолютно прав. Только, Гена, оно ведь как в нашей жизни? Будет здоровье, будет и победа.

Они выпили. Анна Алексеевна едва не задохнулась от спирта, принялась поспешно нюхать корку черного хлеба.

— А метель все не унимается, — с печалью в голосе произнес Зимоглядов, посмотрев в начавшее темнеть окно, и бережно поставил стакан возле миски.

— Да, третий день метет, — сказала Анна Алексеевна. — И немец уже под Ростовом. Скоро Новый год, а радости — никакой.

— Под Ростовом, говорите? — переспросил Зимоглядов. — А вы, Анна Алексеевна, не печальтесь. Куда б он, этот немец, ни дошел, возвращаться ему придется. Знаете, есть пословица такая: прытко бегают, так часто падают.

— Вашими бы словами… — сказала Анна Алексеевна. — А на душе тревожно: мы с Геной уже в третий раз эвакуируемся. Как с границы начали, так все и эвакуируемся.

— Выпьем еще по одной, Анна Алексеевна, — проникновенно предложил Зимоглядов. — Глядишь, мрачные мысли и улетучатся.

— Что вы, мне завтра в школу, — принялась отказываться Анна Алексеевна. — Сколько мне, женщине, надо…

— А папа у меня водку совсем не пьет, — похвастался Гена, уплетая тушенку.

Зимоглядов ласково посмотрел на него, обнял за щупленькие плечи.

— Молодец он, твой папа. Только на войне фронтовую чарку дают. Сто граммов.

— И все равно не пьет, — не сдавался Гена. — Он пишет, что спирт на сахар меняет.

Анна Алексеевна отвернулась, стараясь не показывать нахлынувшие слезы.